
В воспоминаниях Михаила Ромма есть один эпизод. Когда он снял свой дебютный фильм «Пышка», экранизацию новеллы Мопассана, показал его Эренбургу, считавшемуся главным в СССР экспертом по Франции. Тот разругал фильм в пух и прах. «Да тут все неверно. И едят не так, сидят не так, моются не так. Французы не очень-то любят мыться, не станет француз-виноторговец мыться в тазу до пояса. И вообще постарается мыться как можно реже. И все так у вас...»
Через пару лет Ромм рассказал об этом Максиму Горькому, - и тот заявил: «Передайте Эренбургу, что он судит о Франции по богеме. Ибо сам принадлежит к богеме. Богема действительно нечистоплотна. Во всех странах мира. Что же до французов, то они хорошо моются, пока ухаживают за женщинами. А ухаживают они до шестидесяти лет. Ну, а к этому времени они привыкают, так и моются до самой смерти».
Забавно, что Эренбург к началу 30-х прекрасно знал Францию (только первая поездка туда растянулась на восемь лет), но действительно знал в основном Париж и в основном богему. И да, Эренбурга 1910-х годов вспоминают как юношу неряшливого - трубку вытряхивал где попало, не лечил зубы, смертельно боясь дантистов, обувь не чистил, «карманы его пиджаков и пальто оттопыривались от множества газет и бумаг. Небольшие, хрупкие на вид, красивой формы руки были обезображены пожелтевшими от табака ногтями. Прямо портрет нигилиста из романа!» - то ли жаловалась, то ли восхищалась художница Мария «Маревна» Воробьева-Стебельская.
Но его неопрятное окружение состояло из Пикассо, Модильяни, Шагала, Хаима Сутина, Давида Бурлюка, Диего Риверы и множества других людей, которых потом признают гениями. Кафе «Ротонда» на Монпарнасе, гулянки, вечеринки, - было, что вспомнить! Маревна рассказывала про тусовки у Модильяни: «В хаосе, среди физических страданий, мы постоянно подстегивали рассудок алкоголем и наркотиками. Однажды ночью Эренбурга на улице арестовали полицейские и отправили в Шарантон — психиатрическую лечебницу. Его тут же отпустили, но перед этим наголо обрили. Когда на следующий день он опять появляется в кругу друзей, его нельзя было узнать без вечно растрепанных косм, в беспорядке ниспадавших на плечи: «Скажи мне честно, - умолял он, - я действительно схожу с ума или нет?»

С нигилистом его сравнивали не просто так: Эренбург был отпетым революционером. Еще лет с тринадцати он увлекся светлыми идеями борьбы с царизмом («в моей голове Карл Маркс мешался с Фенимором Купером»), а в 16 стал подпольщиком, печатал прокламации, участвовал в организации забастовок... Собственно, во Францию он поехал не от хорошей жизни, а после нескольких лет в тюрьме, сменившихся открытой полицейской слежкой. В эмиграцию. Думал провести там всего год, а потом нелегально вернуться. «Мать плакала: в Париже много соблазнов, роковых женщин, там мальчик может свихнуться…» Но в Париже был еще и Ленин, так что без вариантов.
Илья встретил его в кафе, где собирались большевики (все пили сладкую водичку с гренадиновым сиропом, а Ленин - пиво); потом пришел в гости, сбивчиво рассказывал о настроениях в России, а Ленин приговаривал: «Вот прямо оттуда… Знает, чем живет молодежь…» Потом, впрочем, Эренбург опубликует карикатуры на Ленина - он был изображен стоящим на пьедестале дворником рядом с пародийной рекламой книги: «Ленин. Руководство, как в семь месяцев стать философом». Ильич был в ярости, сказал: «Тухлятина... В каждой революции есть грязная накипь. С чего бы нам быть исключением?»
Эренбург писал стихи. Занимался богоискательством, изучал католицизм. Стал отцом незаконнорожденной дочери Ирины (ее мать потом вышла замуж за их общего друга, но все сохранили прекрасные отношения, а дочка, когда выросла, стала известной переводчицей и мемуаристкой). Отправился на Первую мировую войну и писал оттуда репортажи. После февральской революции вернулся в Россию, но тут случилась еще одна революция. Как пишет его биограф Ева Берар, «В воспоминаниях Эренбург не говорит ни слова об этих событиях, ограничиваясь короткой фразой: «в 1917 году я оказался наблюдателем, и мне понадобилось два года для того, чтобы осознать значение Октябрьской революции». Когда к нему наконец пришло это осознание, он поспешил бежать из России». (Он так и будет всю жизнь жить между двумя стульями - СССР и Европой).
Приехать на родину оказалось легче, чем уехать обратно. Эренбурга ждало много испытаний. Странствия по России, Украине (он жил в Киеве времен «Белой гвардии»), Грузии, Крыму, арест, ощущение невозможности покинуть бывшую империю, раздираемую теперь гражданской войной... Ему помогал Николай Бухарин, который был его одноклассником и оставался другом. Он выправил ему паспорт ради «творческой командировки» (Эренбург ему сообщил, что собирается написать книгу о Европе после Первой мировой, Бухарин обрадовался: «Напишите позлее!»)
Книги-то он написал, и, прямо скажем, не добрые («Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников», «Трест Д.Е. История гибели Европы»), но командировка затянулась на годы. Русская эмиграция его не принимала (на него написали донос, после которого он был вынужден из Францию уехать в Бельгию, причем написал, как считали некоторые, Алексей Толстой). Эренбург то странствовал по Европе, то возвращался в СССР, где все-таки считался своим: написал роман «День второй», об индустриализации и больших стройках в Советском Союзе, обличал фашистов (и, в частности, присылал множество репортажей из воюющей Испании).

Конец 30-х стал для него кошмаром; его, конечно, не репрессировали, но он лично наблюдал за процессом над своим другом Бухариным (и отказался об этом писать), не смог помочь Мандельштаму, погибшему в лагере, а вдобавок ему попытались запретить выезд за границу. Он написал письмо Сталину, и вскоре узнал его мнение: тот считал, что место Эренбурга в СССР. В отчаянии он написал еще одно письмо (где, как позже скажет дочь Ирина, «жаловался Сталину на Сталина») - и внезапно паспорт выдали. Вскоре он наблюдал, как Париж занимают немцы. «Не было ни одного человека - не Париж - Помпея… Пошел черный дождь (жгли нефть). На углу улицы Ренн молодая женщина обнимала хромого солдата. По ее лицу катились черные слезы».
Он эвакуировался с советским посольством в СССР и вскоре стал автором текстов про войну, из которых самый знаменитый, «Убей», был опубликован 24 июля 1942 года. «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих близких и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»
Через Эренбурга прошла вся история XX века - России, СССР, Европы. Это название его повести «Оттепель», опубликованной через год с небольшим после смерти Сталина, стало названием следующего десятилетия. Это он во многом создал образ Парижа как самой главной для советского человека заграницы (знаменитая фраза «Увидеть Париж и умереть» была придумана им по образцу древнеримского «Увидеть Неаполь и умереть»). Это он был и оставался главным пропагандистом искусства друзей своей юности, в первую очередь Пикассо. (Когда в 1956 году открывалась его первая выставка в Москве, и собравшаяся толпа из 3000 человек волновалась, Эренбург обратился к ней: «Товарищи, вы ждали этой выставки 25 лет, подождите теперь спокойно 25 минут!») Потом он подписывал письма против реабилитации Сталина, в защиту Синявского и Даниэля, отказывался участвовать в травле Солженицына...
Он писал в своих огромных трехтомных мемуарах «Люди, годы, жизнь»: «Многие из моих сверстников оказались под колесами времени. Я выжил - не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею».
Несмотря на больное сердце, он прожил сравнительно долгую жизнь, умер от инфаркта в 76 лет. Борис Слуцкий тогда написал:
«Было много жалости и горечи.
Это не поднимет, не разбудит.
Скучно будет без Ильи Григорьича,
Тихо будет».