Если жена говорила Петру Кончаловскому, что картина вышла неудачной, он брал нож и разрезал холст

Петр Петрович Кончаловский во время работы над портретом советского писателя Всеволода Вячеславовича Иванова. Фото Александр Лесс/ТАСС

С НЕВЕСТОЙ ОНИ ДАЛИ КЛЯТВУ - «НЕ ПРЕВРАЩАТЬСЯ В ОБЫКНОВЕННЫХ СУПРУГОВ»

Петр Кончаловский вспоминал, что его первая встреча с красками завершилась драмой. Отец привез его в дом к знакомым, где на досуге писали маслом, маленький Петр схватил тюбик с ультрамарином и сдуру выдавил его на руку. Побежал мыть руки, но в результате они обе стали синими. Ребенок разрыдался. «Так и кончилось неутешным плачем первое знакомство с живописью, с тем, что стало потом радостью всей жизни Кончаловского» - писал Виктор Никольский, автор монографии, вышедшей к 60-летию художника в сталинском СССР.

Когда Петр чуть подрос, переехал с родителями в Москву; отец, занимавшийся переводами и работавший в издательстве, затеял выпуск собрания сочинений Лермонтова с иллюстрациями крупных современных художников. Петр увидел в своей квартире живых Репина, Врубеля, Левитана, Коровина, Сурикова (на дочери которого потом женится). Увидев картину Пети, Суриков заявил: «Горячий колорит у него, настоящий испанец. Краски в живописи — первое дело, а рисовать-то и собаку выучить можно!» Коровин вторил ему: «Плевал я на ошибки в рисунке, был бы колорит хорош!» - и подарил Пете ящик с масляными красками.

Юный Кончаловский был завсегдатаем Третьяковки, но еще сильнее его впечатлила выставка французских живописцев, прошедшая на Ходынке в 1891 году; он увидел там какие-то из многочисленных «Стогов сена» Моне, и они его потрясли. Потом он захотел в Париж (Коровин всячески его поддерживал), и смог туда поехать, увидев в результате Лувр раньше, чем Эрмитаж. Учиться живописи во Франции ему нравилось больше, чем потом в Петербургской академии.

Ну, а на Ольгу Сурикову он засматривался несколько лет, и, когда ему было 26, написал ей признание в любви в письменной форме. Она тоже написала письмо, с согласием, пришла к нему домой, попросила дворника, чтобы тот вызвал Петра, молча вручила ему конверт и ушла. Только через несколько дней они назначили первое свидание где-то в Кремле. Как сообщал со слов Кончаловского биограф, «сразу же было решено, что будущая семейная жизнь должна быть сполна подчинена требованиям искусства, что не должно быть никаких мещанских супружеских упреков, попреков, жалоб с обеих сторон. Была дана своего рода «аннибалова клятва» — никогда не превращаться в обыкновенных «супругов». На венчании, кроме родных жениха и невесты, были только Серов и Врубель.

Илья Машков, «Автопортрет и портрет П.П. Кончаловского» (1910). Один виднейших из «бубновых валетов» изобразил себя и своего товарища в виде то ли Геркулесов, то ли цирковых силачей, но при этом музицирующими

С молодой женой Петр сразу поехал в Италию, но там ему не работалось. Однажды он напился на дегустации вина (похоже, не мог заставить себя его выплевывать), а проснувшись утром в доме последнего из посещенных виноделов, с похмелья увидел роскошный персиковый сад, написал его и понял, что он в душе импрессионист. В Италии ему делать нечего, да и в России нечего, надо снова ехать во Францию! На самом деле он, как выяснилось через несколько лет, был ближе не к Моне, а к Ван Гогу и особенно Сезанну: именно знакомство с их полотнами его перевернуло.

Как, впрочем, и поездка в Испанию с тестем Суриковым - в музее Прадо тесть млел от Тинторетто, а зять от Веласкеса, и оба ходили на бой быков с целью их написать. (Суриков как-то увидел в Эскориале питомник, где выращивали быков для боя, сделал зарисовку, а потом заблудился и опоздал на поезд в Мадрид; не зная ни слова по-испански, дорогу на вокзал он искал, рисуя в альбоме паровоз с дымом и показывая его прохожим. А вокруг была настоящая русская зима со снегом - странный каприз испанской весны!)

Вернувшись в Москву, он с друзьями основал общество «Бубновый валет» (Михаил Ларионов сказал, что «в Париже была устроена когда-то под таким названием прямо на улице выставка картин молодых художников»). Как водится, газеты сообщили, что объединение состоит из безумцев, а их полотна - «лечебница для душевнобольных» и «мазня захолустных балаганов». Но они и хотели порвать со старой живописью, да заодно и с относительно новой - с «Миром искусства», например.

В Европу он вырывался, когда мог: Сиена, Марсель, Кассис... Никак не мог забыть, как в Кассисе какой-то капитан увидел его, стоящего за этюдом, и спросил: «А сколько возьмете за то, чтобы написать мой корабль?» Кончаловский сухо ответил: «500 франков». Сумма показалась капитану смехотворно высокой, потом они с Кончаловским встретились в автобусе, моряк все показывал на художника пальцем своим соседям и хохотал: «500 франков!» Но Кончаловский вскоре продал в России картину «Корабли в Кассисе» (на которую, видимо, попал и тот самый корабль) за сумму, эквивалентную полутора тысячам франков.

А потом была Первая мировая война, на которую Кончаловского призвали (он стал артиллерийским офицером). А потом была революция.

«Пушкин», показанный Кончаловским на персональной выставке в 1932 году оказался довольно скандальной работой: многих смутило, что поэт изображен в порыве вдохновения, но без штанов

Через несколько лет, в 1937-м, когда отмечалось 100-летие со дня смерти Пушкина, Кончаловский был вынужден закрыть его бледные ноги одеялом

МЕД, ХАМОН И БОРЗЫЕ

Его внук Андрей Кончаловский писал в своей книге «Низкие истины»: «Дед мой был человек глубоко русский, но без Европы не мог жить. В его доме все дышало Европой. (...) Дед вполне мог бы не возвращаться в Россию. В 1924 году у него в Париже была очень успешная выставка, начали продаваться картины, он мог бы и работать, и зарабатывать, и выставляться. Но он вернулся, поехал в Новгород писать тамошних обитателей, потом какое-то время путешествовал, Россию больше уже никогда не покинул, хотя всегда тосковал по Европе».

Он жил в усадьбе Бугры («на сто десятом километре от Москвы, ближе перебираться ни за что не хотел: знал, если сошлют, можно будет здесь же оставаться»). С одной стороны, был относительно признанным художником. С другой, отказался однажды писать портрет Сталина к юбилею революции («Я реалист. По фотографиям портретов не пишу») - и после этого двадцать лет не было персональных выставок. Но и трогать его не трогали: по версии внука, потому, что Сталин ценил Сурикова и упоминал его в своих речах.

Народный художник РСФСР, лауреат Сталинской премии Петр Петрович Кончаловский в своей мастерской. Фото Александр Лесс/ТАСС

Петр Кончаловский в своем доме создал уголок «особого дореволюционного европеизированного» мира. Там постоянно звучала французская речь. Художник «работал с утра до вечера - если не писал, то мастерил подрамники, сам натягивал холсты, приколачивал маленькими обойными гвоздиками, сам грунтовал. (...) Своим главным и единственным судьей во всем, что касалось живописи, дед считал бабушку, Ольгу Васильевну. Если она говорила: «Здесь переделать», он переделывал. Ни одного холста не выпускал без ее одобрения. Если она говорила «нет», он мог спокойно взять нож и холст разрезать, выбросить. Чаще в таких случаях он просто перенатягивал его на другую сторону. Бабушкин вердикт был окончательный».

Еще, вспоминает Андрей Сергеевич, дед «был страстный охотник. Имел пойнтера, настоящую охотничью собаку, и не одну. Были борзые. (...) В те времена на охоту все уже ходили в резиновых сапогах — дед ходил в кожаных, старых, французских. Он возвращался с охоты, в сапоги насыпали овес и вывешивали их на чердаке проветриваться. Овес вбирал всю влагу изнутри, ветерок сушил снаружи, затем сапоги смазывали дегтем, чтобы не промокали. Все, как в добрые дореволюционные времена... Любил поесть, любил испанскую еду. Он построил коптильню, сам коптил окорока, делал ветчину по-испански - хамон. До сих пор помню ощущение таинственного полумрака кладовой, пахнет копчеными окороками, висят связки лука, перцев, стоит мед в банках, в бутылях — грузинское вино. Эти окорока, лук, перцы, бутыли вина дед писал на своих полотнах. Классический набор для натюрмортов, очень популярный у Сурбарана, у других испанцев. В доме пахло этими живыми натюрмортами, копченой ветчиной, скипидаром, масляной краской, кожей, дегтем...»

При этом в доме не было ни водопровода, ни электричества: Кончаловский этого «не хотел, не хотел слышать радио, знать, что вокруг происходит. Он предпочитал оставаться в другой эпохе, не хотел жить в двадцатом веке, хотя как художник, конечно же, жил в двадцатом (...). Дед жил как русский мелкопоместный дворянин конца XIX века...»

Скорее всего, отсюда у его внуков - Андрея и Никиты - страсть к изображению в фильмах загородных домов («Утомленные солнцем», «Неоконченная пьеса...») и поместий («Дворянское гнездо»). Петр Петрович был еще и пчеловодом, и «запах меда, дед, качающий рукоять маленьких мехов дымовика, — все это потом стало частью фигуры Вечного деда в «Сибириаде». Но, разумеется, художник об этом не узнал - он умер в 1956 году, накануне своего 80-летия.