Марина Влади: Я любила Володьку дико. И изо всех сил старалась, чтобы он не страдал»
Французская актриса Марина Влади и Владимир Высоцкий в 1974 году. Фото: Анатолий Гаранин / РИА Новости
Марина Влади тихо скончалась во Франции 24 сентября, в 88 лет. По словам сыновей, «ушла так, как сама того хотела: у себя дома, в окружении близких и своих питомцев». На родине ее сейчас вспоминают как «незабываемую принцессу Клевскую» из фильма Жана Деланнуа (1961), как героиню картин Орсона Уэллса, Жан-Люка Годара, Марко Феррери, Кристиан-Жака, одну из самых ярких звезд 50-х и 60-х. В России она прежде всего — жена Владимира Высоцкого, легендарного певца, поэта, композитора и актера, национального героя.
В последние годы Марина Влади очень нечасто общалась с российскими журналистами. Исключение она сделала для Юрия Куликова и Марины Завады, бывших журналистов «Комсомольской правды», когда те в середине 2010-х готовили книгу о Белле Ахмадулиной «Белла. Встречи вослед. Библиотека мемуаров». Ахмадулина была подругой Высоцкого и Марины Владимировны, она вспоминала о ней с огромной нежностью. Но и о себе рассказала немало. Публикуем отрывки из этого интервью.
«Моя бабушка была татаркой, восточное во мне ощущается»
— Белка была не как все. Я увидела прелестную женщину, очень миленькую. Мне и в голову не могло прийти рассматривать, во что она одета. У меня совершенно этого нет. Я не «парижанка» — я сама тоже человек с другой планеты. Белла всегда мне говорила, что мы даже внешне похожи. Мы с ней при случае обсуждали, что в нас двоих течет татарская кровь. Моя бабушка, мать моего отца, чистая татарка. Байдарова. Несмотря на то что я блондинка и глаза у меня серые, а не черные, как у Беллы, восточное во мне ощущается. Как это по-русски? Скулы, да?
— Высокие скулы.
— Точно. Такие азиатские немножко. Ох, мой русский язык исчезает. Я годами уже на нем не говорю…
1965 год, Марина Влади - член жюри ММКФ. Фото: Валерий Генде-Роте/ТАСС
«Володя был влюблен в образ на экране. Это потом он стал любить меня как бабу»
— Мне кажется, впервые я соприкоснулась с Беллой на ее концерте, на который меня привел Володя. Мы сидели с ним в публике, и вдруг она со сцены объявляет: «Сейчас несколько стихотворений о Марине». И нараспев: «Люблю, Марина, что тебя…» (улыбаясь, имитирует). Что со мной стало! Я ужасно покраснела. У меня до сих пор сохранилось это свойство краснеть от смущения. Я подумала, что Ахмадулина написала стихи обо мне. Сжавшись, в замешательстве посмотрела на Володю. Он, не проронив ни слова, слушал. И тут — у-у-у, я поняла, что Белла читает о Марине Цветаевой. Я еще больше покраснела, стала просто багровой. Мне было так стыдно. Ругала себя: «Мерзкая девчонка, как ты могла вообразить, что Ахмадулина что-то сочинила про тебя?!" Дурацкая ситуация. Но я была большая звезда, привыкла, что мной восхищаются. Восторженные слова, признания в любви поклонников были частью моей жизни. (…)
Я принимаю себя только за то, что я есть. Тогда я была знаменитая актриса, снявшаяся в нескольких десятках лент. Незадолго до того получила приз Каннского фестиваля за лучшую женскую роль в фильме Марко Феррери «Королева пчел», вокруг меня увивались такие потрясающие мужики, как Марчелло Мастроянни, Марлон Брандо, Джузеппе-Де Сантис, Жан Люк Годар… И когда Высоцкий мне сказал: «Ты будешь моей женой», это было мило, приятно (все-таки я уже знала, что он незауряден), но в целом привычно. Такое происходило со мной сотни раз. Мне часто говорили: «Какая вы прекрасная. Я бы убежал с вами». Не убежал, а… киднеп вас.
— Похитил.
— …похитил вас, если бы мог. Подобные фразы вечно слышат киноактрисы. Мне это никогда не было интересно. Говорю об этом спокойно. Я не чувствую и не чувствовала никакого vanité, тщеславия в ответ на слова: «Я люблю вас всю жизнь». Я сама с детства боготворила Брандо, считая его обворожительней всех мужчин на свете. И знаю, что такое любить image.
— Образ.
— Ну да. Володя тоже когда-то был влюблен в image. В то, что я играла в кино. Прежде всего в «Колдунье». Это потом он стал меня любить как бабу.
— Вам не подходит это слово.
— (Смеется.) По-настоящему любить. Как женщину, человека. А вначале для него, как для многих в СССР, я была кумиром, каким-то чудом оказавшимся в Москве. Вокруг меня стоял такой шум и гам. Вот я и дала маху с Ахмадулиной. (…) А Цветаевой вслед за Беллой я заболела. Даже сыграла Марину в пьесе Вероники Ольми «Переход». Это о ее последних трагических годах во Франции, гибельном возвращении в Россию.
Марина Влади в Москве, 2009 год
Фото: Михаил ФРОЛОВ. Перейти в Фотобанк КП
Маленький серенький мальчик
— Я с первой встречи в театре знала, что Володя гений. Он меня пронзил. А после репетиции «Пугачева» я увидела в жизни маленького серенького мальчика, кое-как к тому же одетого. (…) Он был совсем плохо одет. У него были какие-то жуткие ботинки. И жуткая стрижка. Внешне он был никакой.
Евтушенко и Вознесенский ни разу ему не помогли
— [Во время нашей встречи с Иосифом Бродским в Нью-Йорке] Высоцкий читал ему новые стихи, Бродский внимательно слушал. Потом повел нас к себе домой, декламировал собственные стихи на английском и на прощание, покормив вкусным обедом, подарил свою последнюю книгу. Он встретил Володю, как брата, и бесконечно потряс той самой надписью. Было от чего впасть в эйфорию. Великий поэт признал в нем равного! Никогда прежде — какие там великие поэты! — официальные поэты не причисляли Высоцкого к своему цеху. Только Ахмадулина стояла отдельно, уверенная в том, что Володя — поэт от Бога. Остальные считали, что у него рифмушки. (…)
[И Евгений Евтушенко], и Андрей Вознесенский очень самоуверенные. Несмотря на то что оба уживались с властью, ни разу не помогли Высоцкому напечататься, не поставили прямо вопрос о приеме в Союз писателей. А Володя их просил. Помню, на спектакле «Антимиры» (Высоцкий с Борисом Хмельницким и Васильевым сочинил к нему музыку) после того, как Володя спел «Песню акына», зал встал и устроил овацию. Не хотел Высоцкого отпускать. Спектакль остановился. Для Андрея [Вознесенского, по стихам которого был поставлен спектакль], мне показалось, это было, как lèse-majesté — что-то вроде… сейчас скажу: оскорбления Величества. Хлопали-то в конечном счете Высоцкому… Такая немножко детская позиция. Эгоцентричная. Володя тоже был отчасти эгоцентрист. Вот Белла — нет. Именно нет. А ведь и она в каком-то смысле являлась официальным поэтом.
— Звучит смешно.
— Ну, я имею в виду, что ее худо-бедно печатали. Белка постоянно хлопотала за Володю. Помогла с пластинкой «Алиса в стране чудес», когда Министерство культуры ее чуть не угробило. Она додумалась в «Литературной газете» поздравить читателей с Новым годом и выпуском «Алисы в стране чудес» в Володином исполнении — как будто выход пластинки свершившийся факт. Куда было деваться цензорам? Белла их перехитрила.
«Занималась Володей, бегала за ним, другого ничего не делала»
— [В России] нормально, чтобы на уикенд съезжались друзья, общались, ночевали. У французов так не заведено. Друзей приглашают в ресторан. Домой же, как правило, родственников, членов семьи. Я это не переняла. Всю жизнь любила готовить, сытно накормить. Теперь для самой себя давно не готовлю.
Мама нас с сестрами к плите не приучала. Мы были танцовщицы, я ходила в балетную школу парижской Оперы, четыре года выступала на ее сцене. Мы питались — не кушали (смеется). Я научилась готовить, снимаясь в Италии. Хорошо знаю французскую, итальянскую кухню. Чего только не придумывала для Володи, друзей. Другого-то ничего не делала. Занималась им, бегала за ним. Покупала хорошую еду за валюту, ездила на рынки, где были знакомые продавцы. Мне давали огромный батон мяса, кусище килограммов на двадцать. Клала его в багажник и дома сама рубила.
«Меня предала большая часть Володиного окружения»
— Мерзкие маленькие людишки, вившиеся вокруг Володи, паразитировавшие на нем, вдруг объявили себя его лучшими друзьями. Они, как заметил Саша Митта, чемоданами таскали с собой размноженные фотографии, на которых случайно оказались рядом с Высоцким. А те, кого Володя считал своими товарищами, принялись печатать о нем всякие небылицы. Предали его. Что уж говорить обо мне. Меня в Москве предала большая часть Володиного окружения. Распускали отвратительные слухи, злословили, что Марина такая-сякая, что у Высоцкого была своя жизнь и другая баба… Но это, разумеется, не Саша Митта, не [Василий] Аксенов. И, уж конечно, не Белла.
«Так пылко любить последнего мужа, как Володю, я не могла»
— Мой последний муж (одно время он работал министром здравоохранения) сам был врачом-онкологом. Светило в этой сфере. Он лечил Одиль (актрису Одиль Версуа, сестру Влади. — Ред.), на этой почве мы и познакомились. Леон вытащил меня из тяжелейшей депрессии. Безусловно, так пылко любить, как Володю, я его не могла. Но нас связывали светлые, глубокие отношения. Мы оба могли расплакаться, увидев, как в непогоду возле нарядных витрин Галереи Лафайет или универмага Прентан на бульваре Осман укладываются на ночь в картонные коробки бездомные бродяги. Вместе ходили на антивоенные демонстрации, участвовали в акциях в защиту нелегальных иммигрантов… Леон — редкий человек. Когда выяснилось, что у Тарковского рак, он поместил его в свою клинику, бесплатно лечил. Оттуда Андрей с женой, сыном и тещей, которым наконец позволили выехать из СССР, перебрался ко мне в Мэзон-Лаффит. Лежал у нас. Вроде бы появилась надежда. Но нет… Потом Леон четыре года боролся со своей болезнью. Рак ведь долго притворяется тихим. Его не чувствуешь. Однако Леон как специалист в два счета поставил себе диагноз и перепробовал на себе все. Больше, чем недуг, его измучила химиотерапия. Это же сильный яд. Муж пытался с его помощью остановить эту штуку и только ужасней страдал.
«Шесть лет мы ютились у его матери в девятиметровой комнате»
— [В романе «Мой вишневый сад» я] описываю, как моя дворянка мама в 1919 году, едва успев на последний английский пароход, оказалась в огороженном колючей проволокой грязном лагере на греческом острове Лемнос. Люди умирали от эпидемий, голода, жажды. А мама выжила и спасла остатки семьи благодаря огромной воле и адаптивности. Убегала тайком в ближайший поселок и темпераментно танцевала перед простыми греками, принося назад яйца, хлеб, курицу. Наверное, в нее я сильная.
В начале нашей с Володей жизни я недоумевала: почему он мучается из-за того, что его не берут в официальные поэты? Знает цену режиму и переживает, что этот режим его не принимает?! Полное идиотство. Говорила: «Люди от восторга готовы тебя разорвать на кусочки после спектакля, концерта. Что может быть больше этого? Зачем тебе нужен этот вонючий Союз писателей? Эти говенные мужики?» Тогда я не понимала всего. Считала Володины рефлексии каким-то мещанством.
Но скоро у меня открылись глаза на чудовищность ситуации, на то, что значит жить в СССР, не имея прав. Сколько лет Высоцкий был стреножен, не мог выехать из СССР! Не печатали, не издавали, не выпускали пластинки… Его словно не существовало. Члены писательского союза расширяли жилплощади, обзаводились дополнительными квадратными метрами, чтобы заниматься в комфорте умственным трудом. А Володя даже квартиру на Малой Грузинской получил лишь потому, что я, иностранная актриса, член французской компартии, не вылезала из министерских кабинетов. Шесть лет мы ютились у его матери в девятиметровой комнатке. Не представляю, как я вынесла это после огромного дома под Парижем с пятнадцатью просторными комнатами. Любила Володьку дико. И изо всех сил старалась, чтобы не страдал оттого, что все для него закрыто. Все невозможно. А им все позволено. Но он-то знал, что лучше их всех.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
«Высоцкий дрожал и шептал обрывки фраз. Нам не хватило ночи»: Жизнь и любовь Марины Влади