
Как рождается генная терапия, почему для лечения редких болезней приходится конструировать искусственные вирусы и зачем российским ученым учиться работать как «конвейер» обсудили в Доме-лаборатории Тимирязевской академии.
Здесь, в столице, собрались исследователи и руководители научных центров со всей страны - Санкт-Петербурга, Томска, Новосибирска, Владивостока. Встреча прошла в рамках международной образовательной программы «Разработка и внедрение проектов технологического лидерства. Биоэкономика», которую запустили Центр технологического лидерства, Дальневосточный федеральный университет и Институт мировой экономики и международных отношений имени Е. М. Примакова РАН при поддержке профильных министерств. Главная цель программы - помочь научным командам пройти сложный путь от «идеи в пробирке» до реального лекарства или технологии, которые дойдут до людей.
Директор Медицинского научно-образовательного института (МНОИ) МГУ имени М. В. Ломоносова, кандидат медицинских наук Мария Воронцова на примере собственной девятилетней работы разобрала этот путь «без купюр» - от желания спасти тяжелобольных детей до этапов создания принципиально нового препарата, аналогов которому в мире еще нет.
Разработки такого рода называют препаратами «первый в своем классе» - first-in-class. То есть ученые не копируют уже существующее лекарство, а с нуля изобретают молекулу, которой раньше вообще не существовало. По словам Марии Воронцовой, подобные проекты редко начинаются из чистого научного любопытства. Гораздо чаще за ними стоит личная история врача, который каждый день видит боль своих пациентов и хочет найти для них решение.
- Когда я 10 лет работала детским эндокринологом, ко мне ежедневно попадали дети с врожденной дисфункцией коры надпочечников (ВДКН). Я видела, как развивается клиническая картина, назначала заместительную терапию и думала, а хорошо бы не просто заменять недостающий гормон, а «починить» поломку на уровне гена, один раз и на всю жизнь.
ВДКН - это тяжелая наследственная болезнь. Из-за генетического сбоя надпочечники не вырабатывают жизненно важные гормоны - кортизол и альдостерон. В 95% случаев без лечения ребенок может погибнуть уже в первые две недели после рождения. Но даже если вовремя начать давать гормоны, полностью компенсировать заболевание не получится: нарушается углеводный обмен, растет риск диабета, а качество и продолжительность жизни остаются ниже, чем у здоровых людей.
Выбор именно этого заболевания для разработки пилотного генного препарата оказался не только личным, но еще и прагматичным. Среди редких (орфанных) болезней ВДКН встречается относительно часто, она уже включена в российский неонатальный скрининг, а значит, статистика по пациентам известна и понятна.

Главная проблема большинства орфанных заболеваний — время. Терапевтическое окно для спасения пациента часто закрывается еще до появления явных симптомов. Например, при болезни Фабри, когда постепенно разрушаются сосуды, почки и сердце, от первых признаков до постановки верного диагноза в среднем проходит 10 лет. Мария Воронцова назвала такой путь «диагностической одиссеей», которая выявляет только около 6 % больных.
При этом, чтобы оправдать огромные затраты на разработку лекарства, фармкомпаниям и государству нужно понимать, сколько в стране людей с таким заболеванием. Чтобы их посчитать, нужен массовый скрининг. А проводить масштабные тесты на болезнь, от которой пока не существует лечения, с точки зрения медицинской этики сомнительно. Семья получает тяжелый диагноз и живет в постоянном страхе за жизнь ребенка, но врачи ничем не могут помочь.
И все же Россия с этой сложной дилеммой сегодня справляется, причем у нас здесь лидирующая позиция в мире. Расширенный неонатальный скрининг, который проходят новорожденные еще в роддоме, вырос с 5 до 36 заболеваний - это второе место в мире после США.
Однако, стандартные биохимические тесты видят не все. Команда МНОИ МГУ пошла дальше и разработала специальный программный инструмент, который анализирует данные целевого генетического секвенирования уже на этапе скрининга. На выборке около тысячи образцов программа показала почти 100-процентную точность.
Чтобы доставить рабочий ген в нужный орган, ученые по всему миру используют аденоассоциированные вирусы (AAV). Это безопасный «транспорт»: он почти не вызывает иммунного ответа и не встраивается в геном человека. Но у технологии есть и ограничения — «багажник» такого вируса очень мал, загрузить в него нужный участок ДНК с рабочим геном не всегда возможно, а производство стоит дорого.
В проекте по ВДКН, который команда ведет уже около девяти лет, выяснилось, что природные вирусы как доставщики вообще не подходят. Надпочечники настолько густо пронизаны кровеносными сосудами, что препарат мгновенно разносится по организму и оседает в печени. Ученым пришлось конструировать с нуля собственный синтетический серотип вируса, которого нет в природе, и подбирать специальные элементы, чтобы ген «включался» строго в надпочечниках.
Еще одна биологическая сложность подобной терапии - обновление тканей. В отличие от сетчатки глаза, к примеру, где клетки живут всю жизнь, кора надпочечников у человека полностью обновляется примерно за полгода. Если просто доставить ген в зрелую клетку, через шесть месяцев эффект исчезнет. Пришлось искать способ «достучаться» до стволовых клеток органа, которые тщательно защищены природой от возможности вносить в них изменения.
И все же эксперименты на животных показали, что комбинация классической генной терапии и редактирования генома позволяет больным мышам выживать, набирать вес наравне со здоровыми и сохранять эффект даже спустя 28 недель (срок полного обновления органа у грызунов).

Если доклинические испытания в России регламентированы, то выход в клинику для орфанных препаратов становится одной из главных сложностей. Пациентов с редкими мутациями в России - единицы, причем многие уже получают стандартную терапию по госпрограммам. Набрать группу добровольцев для третьей фазы клинических испытаний внутри одной страны почти невозможно. Выход Мария Воронцова видит в кооперации со странами СНГ и возможном пересмотре регуляторных подходов к орфанным препаратам.
Отдельная проблема - разработка платформенных решений и регистрация. В современной генной терапии замена даже одного элемента (например, оболочки вируса под другую болезнь) заставляет разработчиков проходить весь многолетний и дорогостоящий цикл регистрации заново. Участники встречи из сектора агробиотехнологий отметили, что сталкиваются с точно такой же проблемой при регистрации биопрепаратов для почв. Решением могла бы стать платформенная регистрация по аналогии с вакцинами от гриппа, например, где база препарата остается прежней, а меняются только отдельные компоненты.
Кроме того, острым остается вопрос защиты интеллектуальной собственности при работе на государственные гранты:
- Нужно, чтобы результаты не оставались «на кладбище патентов», а превращались в работающий бизнес. Патентовать лучше до публикации научной статьи - или успевать подать заявку в течение льготного периода. Наше законодательство в этой части во многом устарело и требует серьезной доработки, - говорит Мария Воронцова.
Проблема в том, что по правилам патентного права, идея, о которой уже рассказали в открытой научной статье, перестает считаться новой. Защитить ее как коммерческое изобретение становится сложно. А из-за несовершенства законов и сложной передачи прав на разработки, сделанные за счет госгрантов, многие перспективные открытия так и остаются пылиться на полке в виде бумажных патентов, не доходя до фармзаводов и аптек.
По мнению Марии Воронцовой, главная проблема российского биотеха - не в отсутствии талантов, а в неумении выстраивать процессы.
Ученый не должен быть и курьером, и юристом. Нельзя заставлять одного исследователя проходить путь от пробирки до общения с Минздравом и цехами производства. Разработка должна работать как конвейер, где каждый силен на своем участке, а на стыках выстроены четкие передачи задач.
Нужен и «переводчик» с научного на рыночный. В академической среде экономист, понимающий рынок здравоохранения, до сих пор воспринимается как экзотика, хотя без него невозможно превратить разработку в готовое лекарство. При этом западную модель «универсального менеджера» без глубоких знаний предмета Воронцова считает неподходящей для сложной науки. Эффективнее, когда узкий специалист сам доращивает управленческие компетенции.
Наконец, отрицательный результат - тоже результат. Участники дискуссии подняли проблему того, что в России не принято делиться неудачами, из-за чего разные лаборатории тратят бюджеты на одни и те же тупиковые ветки. Директор МНОИ МГУ поддержала идею открытых архивов неудач, у каждого института должны быть доступные базы «тупиковых результатов», о которых не стыдно говорить коллегам.
Отвечая на вопрос разработчиков, стоит ли пытаться делать сложный биотех-продукт в России или проще сразу уехать в Китай, Мария Воронцова отметила, что при наличии сильной мотивации в стране можно реализовать проект любого уровня сложности, но для этого научным командам нужно научиться объединяться:
- Умные люди часто бывают как жиры - плохо смешиваются с водой, остаются разрозненными. Им нужно «кристаллизоваться», научиться готовности идти в проекты, которые они считают критически важными для сообщества, общества, страны. Я сама не задавалась вопросом: «А смогу ли я создать препарат?» Мне просто очень хотелось помочь этим детям. Этого желания оказалось достаточно, чтобы не особо обращать внимание на то, насколько все сложно.