Чересчур длинные языки в Чечне просто подрезают

Чтобы пересечь границу этого гиблого места, надо переступить через себя. Через свои детские и недетские страхи. Через мурашки по коже. Через плакат: «Стой! Заглуши двигатель. Выйди из машины. Действуй по команде часового». «Ну вот и все, шутки кончились, - говорят люди, минуя блокпосты, и пристегивают магазины к автоматам, передергивают затворы. - Впереди Чечня». «Это наша земля!» Первые пять минут ощущение не из приятных. Как будто трогаешь холодную воду кончиками пальцев, прежде чем окунуться в море. И даже коньяк, этот напиток для героев, не помогает. За две войны каждый метр этой дороги слышал больше проклятий, чем любая дорога в мире. Мы едем мимо угрюмых, тронутых войной поселков, мимо мусульманских кладбищ с вонзенными в могилы пиками, означающими, что покойный пал в бою с оружием в руках, а если на пике повязка, - значит, он еще не отомщен. Мимо бредущего вдоль леса одичалого солдата без оружия и без ясно поставленной цели. («Дезертир, наверное, - говорят наши попутчики-менты. - Если дойдет - хорошо, а не дойдет - его еще из плена придется выкупать».) Мимо памятника погибшим на войне чеченцам, который расстреляли русские солдаты, мимо надписи на стене «Смерть оккупантам». И люди, стоящие у дороги, провожают нас черными-пречерными злыми глазами. И все же это приятнее, считают менты, чем найти на столбе отрезанную человеческую голову с табличкой «Смерть предателям». А такие находки в Чечне не редкость. Все это жертвы тайной, дикой мести, бесшумных нападений, более пагубных, чем сражения среди бела дня. Единственное развлечение в дороге - надписи на придорожных забегаловках. Кафе «МЕМЕ», кафе «ОТКРЫТО» или просто «КИФЕ». Но самое абсурдное и задумчивое: «КАФЕ ИЛЛИ». «Или что?» - хором спросили мои товарищи. Эти закусочные - зловещие местечки, где вас в упор рассматривают какие-то типы с каменными физиономиями. И не в каждое зайдешь. Мы здесь чужаки, если не сказать хуже. В одно кафе нас просто не пустили, несмотря на свободный столик. Хозяйка, метнувшись навстречу и стараясь не смотреть на сидящих в комнате «чехов», испуганным шепотом попросила зайти через час. В соседнем кафе нас посадили в закуток и женщина подавала еду, не поднимая глаз. «Какая у вас водка забавная, «Балтика»! Первый раз такую вижу. Где ж вы ее берете?» - неосторожно спросила я подавальщицу. Лицо у нее побледнело и дернулось, словно она была в бегах. «Ничего не знаю! Я здесь не работаю!» - заверещала она и пулей вылетела за дверь. «Что я такого сказала?» - удивилась я. «Молчи! Они здесь всего боятся. И за всякую малость их благодари. Даже если тебе г...а в тарелку наложат, говори: «Спасибо, хозяюшка! Все очень вкусно!» Все торопливо ели суп. «Знаю я эти дела, - рассказывал мент Сережа. - Как только «чехи» в кафе видят русских за соседним столиком, то сразу начинают сговариваться между собой по-своему. И потом по одному выходят, пока не останется последний, обычно ближе к выходу, вроде как расплатиться. И тут жди беды. Кто-нибудь ворвется и метнет гранату, и этих нескольких секунд до взрыва хватит оставшемуся «чеху», чтобы улизнуть». При этих словах дверь в закуток отворилась, и все разом вздрогнули, ожидая, что сейчас влетит граната. Но ничего не случилось. Принесли тарелку с хлебом. «Господи! И это победители!» - с ужасом подумала я. Бывают, наверное, такие битвы, когда победителю приходится не легче, чем побежденному. Мы вышли из кафе на улицу, и я заново поразилась тому, каким недобрым возбуждением насыщен здесь воздух. Жители села пялились на нас и всем своим видом давали понять: «Вы тут захватчики. Это наша земля, завоеванная выстрелами на дорогах, удобренная телами и пропитанная кровью наших людей». Пребывание в этой деревне казалось мне странным и невыносимым, как в дурном сне, когда начинаешь спрашивать себя, что ты здесь делаешь, и тебя охватывает необъяснимое беспокойство. Чумное место Милиционеры внимательно оглядывались по сторонам. «Никакой защиты от мирного населения! - жаловались они. - Мы даже на рынок ходим с прикрытием. Двое держат под прицелом торговый ряд, третий покупает. А иначе нельзя. Пырнут шилом или воткнут длинную вязальную спицу в печень. И свидетелей никогда не найдешь. Молчат, как дохлые». Местное население - как три китайские обезьянки: «Ничего не вижу. Ничего не слышу. Никому ничего не скажу». Они знают слишком много, чтобы отважиться говорить. Чересчур длинные языки здесь легко подрезают. Но опытные люди рассказывают, что нужная информация в Чечне распространяется быстрее, чем в Интернете. О том, что ожидается заварушка, селяне узнают мгновенно. Известие передается по улице из уст в уста, словно эстафета, и улицы тут же пустеют. Недобрый знак для чужестранцев. Лучше сразу сматывать удочки. Местные жители, подобно диким зверям, носом чуют малейшие перемены и могут распознать опасность по запаху, исходящему от людей. Мост через вздувшуюся реку, всю в ледяной крошке, через которую мы переезжали, разминировали сутки назад. «Как его вообще могли заминировать, если прямо на мосту стоит блокпост?» - удивилась я. «Ну, ты даешь! Да ночью никто из блокпоста носа не высунет! - пояснили мне. - Что они, самоубийцы, что ли?! Им тоже жить хочется. На ночь они баррикадируются и защищают сами себя». Жизнь в Чечне вообще резко делится на дневную и ночную. Днем еще можно поверить в иллюзию мирного созидательного труда и перевоспитания местного населения, у которого, что ни говори, разбойничья кровь в жилах. Но вот ночью... Люди в погонах предоставляют обитателям этого чумного места самим утрясать свои темные дела. Ночь - время оборотней. Тот, кто днем охотно показывает всем справку об амнистии или даже служит в чеченской милиции, ночью устанавливает радиоуправляемые фугасы на дорогах и расстреливает припозднившиеся военные машины. А есть еще горы, где сидит отборный народ, самые сливки убийц и грабителей. Потому так решительно противятся усилению чеченской милиции (один из пунктов кадыровской программы) и выводу войск люди, знающие Чечню изнутри. «Какими бы ни были наши армия и Внутренние войска, без них все равно не обойтись, - говорят профессионалы. - На ближайшие десять лет в Чечне нужны русский генерал-губернатор, русское управление, русская милиция, пока не сменится поколение, пока не наладится жизнь. Если мы сдадим позиции, выведем войска и снова предоставим чеченцам право власти, через некоторое время мы получим старое бандитское правление и третью чеченскую войну». Горькая мешанина прошлых ошибок, приправленная свежими ошибками, приводила и будет приводить к новым жертвам. Идет война под маской. Невидимый фронт, который гораздо опаснее открытой войны. Искать боевиков - все равно что гоняться за ветром. Днем они исчезают, как исчезает кулак, если разжать пальцы. Как в старой сказке, кто-то невидимый днем сеет зубы дракона, дающие ночью обильные всходы вооруженных врагов. Времена настали буйные, страшные. Нет своих и чужих. Нет линии фронта и нет права первого выстрела. Стрелять можно лишь тогда, когда тебя уже убьют. Ночью над Чечней горит неправдоподобно драматическое небо - громадными факелами пылают нефтяные скважины и белыми клубами выходит газ из пробитого газопровода. Ветер повсюду разносит сажу, и стоит вытереть нос, как на платке остается черное пятно. Люди торопятся в безопасные укрытия до темноты. Менты сбивают номера со своих машин, а на особо опасных участках ставят чеченские номера. «Чтоб свои не замочили» В тот вечер мы успели в Ханкалу засветло, а уже через два часа милицейский «уазик», выехавший из Ханкалы, был расстрелян в упор неизвестными. Двое погибших, двое тяжелораненых. В тот же вечер в Грозном расстреляли еще одну милицейскую машину. Своеобразный ответ боевиков на визит Рушайло в Чечню. Ни погибшие, ни раненые не попали в официальные сводки. На это у властей свои соображения, всем известные. Мы и понятия не имеем о том, каковы реальные потери наших войск в Чечне. Поживешь вот так, возле смерти, - и сопьешься к чертям собачьим. Если уж суждено встретить эту старуху с косой, то лучше сделать это хмельным. Да и местная водка, «кадыровка», страшно дешева. Армия крепко пьет, а напившись, приходит в то состояние, когда все нипочем, как старым пиратам. Контрактники, среди которых немало всякого сброда, петушатся и задираются с местным населением, вымогают на блокпостах у проезжих деньги и сигареты. Мужчины в погонах после бутылки водки ведут себя, как испорченные дети, с той лишь разницей, что вместо хлопушек у них гранаты. Люди, которые возили нас по Чечне, все как один оказались контуженными из-за дурацкого и отнюдь не героического случая. На общей гулянке один из пьяных вояк в шутку вытащил чеку у гранаты, чтобы всех попугать, а вставить ее обратно не смог. Ему оторвало все, что можно оторвать. Остальные получили ранения разной степени тяжести и контузию. Потому любимый тост у ментов: «Чтоб свои не замочили!» Еще одна непредсказуемая порода - «адреналинщики», как их тут называют. Я уже встречала людей такого типа - бесстрашных и чуточку опасных. Привыкнув к постоянной дозе адреналина в крови, они уже не могут без нее обходиться, как наркоманы. Для них война и есть самый сильный наркотик. Им как будто доставляет удовольствие попадать в самые худшие авантюры. Они способны на подвиг в состоянии экзальтации и доводят своих боевых командиров до белого каления полным отсутствием дисциплины. Но большинство служащих - обыкновенные негерои, которые относятся к Чечне, как к больнице, где содержатся бешеные без присмотра. Работа, которая издалека обладала драматической привлекательностью и материальными преимуществами, на поверку оказалась голым риском, за который еще к тому же никак не могут выплатить боевые. Первыми забастовали водители, которые на любой войне мишень номер один. Их тайно и явно поддерживают офицеры. Жизнь в Чечне дешева и сердита. За двадцать пять - тридцать рублей можно наесться в кафе до отвала. Все эти добротные крестьянские блюда и насыщенные бульоны. Человеческое тело тоже недорого. В развалинах Грозного русские мужички добывают свою солдатскую радость всего за сто рублей. Местные девушки приходят на свидания с превеликими осторожностями. Если кто узнает, их порвут, как обезьяна газету. По слухам, девственницы соглашаются только на «альтернативный секс», чтобы сохранить невинность до замужества. Ну, а человеческая жизнь в Чечне не стоит ни гроша. Только заложники по-прежнему в цене. Местный житель, который вез нас из Чечни в Моздок, рассказывал, что эту дорогу называют воровской. «Украсть вас сейчас проще простого, - с ухмылкой заметил он. - Первый же поворот направо, и люди помогут. Все приготовлено». Но у него явно не было времени: «Спешу в Моздок к тестю в больницу. Какая-то сволочь расстреляла его с БТРа. Просто так, за здорово живешь. Теперь он лежит весь в капельницах и трубках». Трудно предположить, когда же в Чечне выкурят трубку мира. Это случится, когда рак на горе свистнет и рыба запоет. От абсурда ситуации спасает черный солдатский фольклор. Вот один из моих любимых анекдотов: «Новый год в Чечне. Снайпер на посту. Вдруг слышит: по лесу шур-шур-шур. Кто-то идет. Снайпер прицелился и снял мишень. Утром докладывает: «Товарищ командир! Ночью снял ваххабита. Борода длинная, мешок через плечо, шел тайными тропами через лес». Командир раздраженно отвечает: «Вот из таких, как ты, идиотов, Иванов, мы уже третий год без Деда Мороза сидим!» А я все думаю: дойдет ли когда-нибудь Дед Мороз до Чечни?

Как загасить чеченский котел? После выхода материала «Войска уходят из Чечни. Что дальше?» (6 февраля с. г.) в редакции непрерывно звонил телефон. Раз пять звонили брянские милиционеры, несущие службу в чеченском Шатое. А следом еще и прислали факс почти двухметровой длины - 170 подписей под коллективной жалобой на командование Объединенной группировки войск, которое, по мнению авторов, «мухлюет» с выплатой «боевых» денег. По этой же причине крыл военных и правительственных чиновников и капитан Владимир Фролов, позвонивший из Гудермеса. Он возмущался тем, что прошлогоднее постановление Кабинета министров РФ о порядке выплаты «боевых» внесло жуткую несправедливость в финрасчеты. Теперь, по его словам, батальонному водовозу-наливнику, едва ли не ежедневно попадающему под обстрел чеченских бандитов, боевые надбавки не полагаются, а те, «которые греют задницы в тылу у «буржуйки», получают их сполна». Таких звонков из Чечни от офицеров частей Минобороны и МВД было десятка полтора. Москвич Вениамин Бреев возмущался тем, что многие известные политики и СМИ «долбят» президента Путина за политику в Чечне, но ни один не дает толковых рекомендаций, как же «загасить чеченский котел»: «Критиков у нас хоть отбавляй, а вот умных созидателей маловато». Ширвани Мухтаров из Волгограда, Федор Труфанов из Майкопа (Адыгея) в хвост и в гриву чехвостили российскую политику на Северном Кавказе времен Бориса Ельцина. Оба единодушны в том, что истоки нынешних бед - в «преступном безволии» бывшего президента. Светлана Аникеева из Кургана предлагает нашим генералам радикальный способ уничтожения чеченских банд, засевших в горах: «Бейте их бактериологическим, химическим оружием, выжигайте лазерами и объемными взрывами, лишь бы наших детей и мужей меньше гибло». Было много звонков от солдатских матерей - Веры Капинос из Саратовской области, Александры Чиваллери (Владимирская обл.), Аллы Бор из Читы и других - все в один голос просили «КП» передать их сыновьям, солдатам, находящимся в Чечне, чтобы написали домой хоть пару строк - ребята молчат уже по полгода. Москвич Петр Кириллов убежден, что «некоторые чиновники и генералы победы в Чечне не хотят, им поживиться на войне надо». Зато трогательно-бескорыстным был звонок строителя Василия Бородина из Ульяновской области: «Я ради нормальной жизни в Чечне готов хоть за так ехать туда и отстраивать республику после бомбежек. Иначе мира там не будет». С читателями разговаривал Виктор БАРАНЕЦ.