Общество

Было дело, фашисты прорвались в столицу. На водную станцию «Динамо»

15 ноября 1941 года гитлеровские войска начали генеральное наступление на Москву. Это было началом их конца

Итак, Москва бежала. После 19 октября, когда обнародовали наконец «Постановление Государственного Комитета Обороны», в котором Москва объявлялась на осадном положении, из города уже эвакуировали более миллиона человек, свыше пятисот заводов и фабрик. Москва обезлюдела. Но она не сдавалась. Во дворах, на улицах жгли документы, но и воздвигали поперек улиц стальные надолбы против фашистских танков. Минировали оставшиеся заводы и мосты, но перекрывали Садовое и Бульварное кольцо баррикадами из мешков с песком. В подвалах домов, стоявших на основных московских магистралях, устраивали пулеметные гнезда. По набережным Москвы-реки, за брустверами из мешков с землей, ощетинились длинные стволы зенитных орудий. Паника, стихийно выплеснувшаяся 16 октября, схлынула. Москва сосредоточенно и напряженно готовилась к сражению. В конце октября ближайшая к столице линия фронта находилась в ста километрах от столицы. Но эта линия, непрерывно меняясь в своих извивах, все ближе и ближе подтягивалась к Москве. Вот немцы уже в Апрелевке, где находился главный музыкальный завод страны: здесь делают патефонные пластинки. Копаясь на брошенных складах, немцы выискивали записи русских песен, надеясь их в скором времени прослушать в Москве. Апрелевка - всего в 35 километрах от Москвы. Танк на полном ходу может проскочить это расстояние всего за полчаса. Вот гитлеровцы уже и в Красной Поляне - в 25 километрах от Москвы. Потом ворвались в Крюково - 22 км от стен Москвы. Отсюда в бинокли они разглядывали Кремль. Здесь гитлеровские офицеры и солдаты получили приказ готовить парадную форму. Для торжественного марша на Красной площади. «Железный» Г. К. Жуков обратился к Сталину с просьбой перенести свой штаб из Перхушкова, что в 30 км от Москвы, на Белорусский вокзал. Верховный главнокомандующий ему ответил: «Если вы попятитесь до Белорусского вокзала, то я займу ваше место в Перхушкове». Больше этот вопрос не поднимался. И тут произошло невероятное. На химкинский мост, всего в 14 километрах от Кремля, вдруг влетели немецкие мотоциклисты. Они нарвались на наши танки и были тут же уничтожены. А два или три немецких экипажа промчались до водноспортивной станции «Динамо» и были расстреляны советскими мотоциклистами. Тот бой был уже в черте Москвы. Ближе немцам не удалось пройти. И еще был бой, теперь совсем забытый, на той же Ленинградке. В Химках объявились два ошалевших немецких танка. Их быстро подбили. Каждый делал свое дело. Срочно в предзимней тишине во всех районах Москвы создавались отряды народного ополчения. Мемориальные доски, о том напоминавшие, не все сохранились: снесли дома, где доски те висели. Поверить трудно, но военные заводы не останавливались ни на минуту. Завод Ильича, что на Большой Серпуховской, выпускал стрелковое оружие, снаряды, гранаты, патроны. Немцы о нем знали и предприняли несколько попыток разбомбить. Бомбы ложились рядом, но на территорию завода не попадали. И все равно снарядов и патронов было очень мало. На каждое орудие приходилось по 2 - 3 снаряда в сутки... Были случаи, когда орудийные расчеты не могли открыть огонь даже и по близкому противнику, потому что израсходовали свой суточный запас. Да, в нашем духе шла война... Тогда же, когда фронт подтягивался к Москве, Сталин вспомнил о своих верных генералах, которых сунул за решетку. Многие из них были позарез нужны сейчас. Вождь некоторых возвращает. Других, под усиленным конвоем, отправляет на восток. По отношению к третьим приказывает из-за недостатка времени прекратить следствие и привести в исполнение высшую меру наказания. 22 высших офицера и 3 женщины расстреляны в подвалах НКВД. Они все на фронт просились. Да, каждый делал свое дело. Министр пропаганды Рейха Геббельс высаживает в районе Красной Поляны веселый, чуть хмельной десант фоторепортеров и кинохроникеров. Снимать вступление в Москву. В истории должны остаться фото- и кинодокументы, рассказывающие о том, как пала русская столица. Уже доставлен в вагонах красный гранит. Воздвигнуть памятник победы германского оружия. Готов проект затопления Москвы. Чтобы ни следа, ни напоминания не оставалось. Уже отпечатаны и ждут своей минуты пропуска и приглашения для зрителей на тот парад, которым пройдут победители по Красной площади. Да только тщетно это все. И никогда уж не понадобится. За исключением красного гранита: из него сложат прелестный скверик на Болотной площади. Под боком у Кремля. Но это сложим мы сами. Парад, правда, состоялся. 7 ноября, как прежде до войны, по Красной площади прошли колонны в марше и двинулись из заснеженной уже Москвы на фронт. А накануне в подземном вестибюле станции «Маяковская» состоялось торжественное заседание Московского Совета, посвященное Октябрьской революции. Радиотрансляция пошла на всю страну. С Урала и из Сибири в Москву стягивались свежие войска. Москва сжималась, как пружина. Но главная, решающая битва за Москву еще впереди. И это будет поворотный час в истории Великой Отечественной. Леонид РЕПИН. Усекновение головы Ивана Добробабина Все 28 панфиловцев, совершившие в ноябре сорок первого подвиг у разъезда Дубосеково, ПОСМЕРТНО стали Героями Советского Союза. Те из них, кто остался в живых, были наказаны - чтобы не разрушали легенду и не «ревизовали историю» Война заканчивалась. Но чем ближе к победе, тем громче били пушки и с неба чаще обрушивалась штурмовая авиация. В окопы хлестал дождь, в блиндажах трещал накат и царила могильная сырость. Ивана Добробабина вызвали в штаб, и не полка - сразу в дивизию. Воевали тогда уже в Австрии. - Что же ты молчал? - обрушился на него генерал. - Это ты держал оборону на Волоколамском шоссе? - Были мы у разъезда Дубосеково, - опешил Иван. - Ты же давно Герой Советского Союза! - обнял его комдив. - Добробабиных много, а ты у нас вот, оказывается, какой! Ладно, дуй в Москву, прямо в Кремль. Даю тебе в сопровождающие политрука. В Москве их кантовали из кабинета в кабинет, просили подождать в коридорах, что-то там согласовывали... А потом один полковник сказал: - Езжай-ка ты обратно в часть. И запомни: нет больше в армии никакого Ивана Добробабина с Волоколамского шоссе. Понял?! А то хуже будет. ...Родом Иван был из села Перекоп, что под Харьковом. По молодости строил там с первых колышков тракторный завод. Потом подался в Среднюю Азию рыть Ферганский канал. Отслужил армию, вернулся домой, в Киргизию. А тут и война. Формировалась дивизия рядом, в Алма-Ате. Командовать ею поставили военкома Казахстана генерала Панфилова. Ивану, как человеку служивому, дали взвод. Панфиловцев бросили в бой прямо с колес. Воевали, как все тогда: то их брали в клещи и приходилось драпать, чтобы не оказаться в окружении, то цеплялись за безымянные высотки и держались, пока батальон не выбивали до роты. Награждали тогда скупо, и все-таки Добробабину дали орден Красной Звезды. - Так и пятились почти до Москвы, - рассказывал мне позже поседевший Иван Евстафьевич. - Но кое-чему научились. Поняли: бежать от танков - смерть. Да к тому же, до каких пор отступать? Под Волоколамском нас еще раз переформировали - и взвод стал полным. Но самое главное - у того Дубосекова нам достался готовый рубеж! Окопы отрыты в полный профиль, блиндажи со шпалами в несколько накатов. И бутылки с горючей смесью - их было навалено несчетно. Про наш рубеж немцы, похоже, не знали. Думали, что легко сомнут. В первую атаку шли из перелеска только легкие танки и пехота в полный рост. Когда мы отсекли ее ружейно-пулеметным огнем, а несколько машин накрыли снаряды, немцы отхлынули. После короткой передышки попытались еще, но опять без толку. Однако все наши огневые точки засекли. На окопы обрушился шквальный артогонь, а сверху навалилась авиация. В такую чертову мельницу мы еще не попадали. Орудия били до тех пор, пока под их прикрытием танки не подползли к самому брустверу. Ну, думаю, на этот раз головы не сносить. Блиндажи обрушились, окопы завалило землей, половина взвода побита. Но под гусеницы танков летят гранаты, а когда уцелевшие переваливают окоп, на моторной решетке лопаются бутылки с горючей смесью, и задницы машин охватывает пламя! Я тем временем метался с ручным пулеметом с места на место, прижимая к снегу пехоту... Потом - резкий свет в глазах, тупая боль и провал в небытие. Контуженный, раненный в ногу, он оказался под завалом. А когда пришел в себя, над развороченными окопами стояла тишина. От прокопченных танков тянуло едким смрадом. Но почему нигде ни души? Кое-как дополз к будке у насыпи. Сердобольная обходчица помогла обмыть рану, перевязала, дала поесть. И только тут выяснилось, что бой кончился три дня назад. Не мог понять, как не замерз? Завал, наверное, и спас. ...Из будки, волоча саднящую ногу, Добробабин с гудящей головой побрел в лес, где натолкнулся на нескольких окруженцев. Вместе двинулись на гул откатившегося фронта. На рассвете перевести дух забились в сарай. Тут, сонных, их и накрыли немцы. Лагерь под Смоленском. 21 день в душной земляной норе. Наконец погрузили в поезд. В Германию. Ночью в стенке вагона пленники прорезали ножами дыру и, будь что будет, выбросились под откос, разбрелись по заснеженным кустам. На день Добробабин залегал в стожках сена. Вылезал с наступлением темноты, надеясь попасть к партизанам. На постое хуторянин сказал хромому, опухшему с голода бродяге, что партизаны таких в отряды не берут: «К тому же мало ли кто нынче болтается по лесам, может, немцы подослали». Оставалось одно - добраться под Харьков, в родной Перекоп. Ни сестра с братом, ни отец с матерью не узнали его, пока не отмыли, постригли и побрили. Когда оклемался, стало ясно: в любой день кто-то донесет, и тогда - опять в лагерь. Староста - приятель брата - предложил: «Бери мадьярскую винтовку без патронов, привяжи на рукав желто-голубую повязку и оформлю тебя полицаем». Другого выбора не было, и - на свою голову - Иван согласился. А когда освободили село, вернулся в Красную Армию и опять топал фронтовыми дорогами до победного дня 45-го. Их часть направили на восток «добивать Японию». Но пока ехали, бои там кончились. И демобилизованный Иван взял курс в киргизский город Токмак. Ранним утром выбрался к знакомому перекрестку и остолбенел, прочитав на угловом доме «Улица Добробабина»! Дальше - больше: посреди площади на постаменте высилась могучая фигура бойца с гранатой в руке. И лицо у воина точь-в-точь его, Иваново. Дома к Добробабину сбежались соседи. Тащили снедь, поздравляли, устроили пир. Только недолгими были радости воскресшего Ивана. Едва встал в военкомате на учет, как оказался за решеткой. Все таблички с названием его улицы сорвали. И хоть свою голову Добробабин пронес целой через все кошмары войны, на памятнике его голову отрезали. Приделали другую - рядового Шопокова, погибшего в том же бою под Дубосековом. Памятник с новой головой перевезли в аул, откуда Шопоков уходил на фронт. Судили Добробабина в Харькове. За измену Родине. Доказывал, что зла никому не причинил, что предупреждал людей об облавах, выкрадывал паспорта тех, кого предстояло угнать в Германию, показывал газету с указом о своем награждении, просил судить в Перекопе... Все бесполезно - 10 лет, строгий режим. И опять лагерь, на этот раз свой. Время от времени в защиту Добробабина появлялись статьи, но из военных верхов следовала суровая отповедь: прекратите ревизовать историю. На всякий случай у Добробабина отобрали не только все награды, но даже удостоверение участника войны. Прав оказался тот полковник: нет никакого Добробабина в армии. И не было. Свой век Добробабин доживал в городке Цимлянске, где мы и встретились с ним в 1995-м. А через год последний панфиловец умер. Анатолий ИВАЩЕНКО.