Моя семья и война. Часть 2

ЯРОСЛАВЦЕВА О.К., Ярославская область.

А ЗА ДЕРЕВНЕЙ – ФРОНТ!

О войне написаны сотни тысяч книг, документальных очерков, повестей, рассказов, мемуаров. Я же хочу рассказать о колхозницах моей родной деревни Горка. О них не сложено песен, поэм и легенд. Пока не найти их имен на Аллеях Славы и обелисках. Но каждый их день на протяжение четырех лет (1418 дней) жестокой войны был трудовым подвигом …

Перед войной в нашей деревне было 15 домов. В самые первые дни отправились на фронт все наши деревенские парни и женатые мужчины – 17 человек, а с ними и девять коней. Добровольно ушла на фронт комсомолка-десятиклассница Антонина Головяшкина.

В деревне остались молодые женщины с детьми: 19 человек, 11 подростков, 9 детей и три забракованные лошади: Венера, Звездочка и Орлик. Еще в колхозе были: ферма молочных коров, телята, овцы, 36 гектаров посевных площадей, около 100 гектаров сенокосных лугов на 19 женщин и их детей.

В сенокос вставали в три часа утра до восхода солнца, чтобы косить траву в не успевшей высохнуть серебряной росой. Лето 41-го было очень жаркое, скошенная трава высыхала за день. Сено ворошили граблями исключительно дети, в самую жару, их кусали слепни, пауты, руки детей, ноги детей были расчесаны до крови. Но дети терпели, не плакали – война.

Вечером колхозницы и подростки сгребали сено в копны, а затем их сметывали в стога. Это только со стороны смотреть: ах, как красиво сметывают сено в стога! Обычно в стогу бывает сорок пудов. Все эти сорок пудов подняты вилами, руками колхозниц. Чтобы зимой прокормить колхозных коров, лошадей, телят, овец надо было накосить 160-180 стогов сена. Это 6800 пудов. С сенокосом управились к августу. А в августе, словно море, зашумела золотым спелым колосом королева северных полей – Ее Величество Рожь! Техники не было. Рожь жали серпами, а подростки и дети вязали снопы, ставили снопы в суслоны. За неделю сжали рожь. На подходе яровые: ячмень, овес, пшеница. Да и клевер пора косить. Поспевал и лен – царь северных полей. Отдыхать было некогда, как на войне спали по 3-4 часа в сутки.

Лен теребили исключительно школьники. В неполные 7-8 лет родители нас уже ставили на лен. Лен – стратегическая культура, он был нужен и фронту и оборонным заводам. Из семян льна получали душистое, янтарное масло, а треста (волокно) шло на производство тканей, в которых остро нуждалась наша армия. Колхозы военного времени не только кормили армию, но и полностью одевали, обували. Из шерсти овец солдатам катали валенки, шерсть шла на шинельное сукно, из овечьих шкур шили теплые тулупы, полушубки. Ну а Его Величество Лен шел на ткань, из которой шили самые прочные в мире и самые красивые гимнастерки.

Отчетливо помню, что все четыре года войны мы, дети, мечтали о кусочке ржаного хлебушка. Нынешнее поколение вряд ли поверит нам, что мы ходили по хлебным полям, убирали, сушили, молотили рожь, радовались высоким урожаям, но ни одной горсти зерна не смели съесть. Все для фронта, все для победы. Любовь к Родине не имела границ; ненависть к врагу не знала предела. Наши колхозницы положили на алтарь Победы не только Рожь и Лен, но и свою молодость, свое здоровье. Именно здоровье! 1418 дней военного лихолетья колхозницы и дети ели хлеб, испеченный в русских печах из крапивы+шелуха (после обмолота)+кора липы+лебеда. Это притом, что все годы войны были высокоурожайными. У нас в деревне, в нашем колхозе закрома ломились от зерна ячменя, ржи, овса, пшеницы. Кроме чисто колхозных работ (животноводство и полеводство), из райвоенкомата было распоряжение по заготовке леса – стандартного леса – 2 метра длины – все для фронта. Лес валили и пилили вручную, так как бензопил не было. Надо было еще заготовить лес для дров, чтобы топить колхозные: скотный двор, конюшню, овчарню.

После войны в наш колхоз из семнадцати мужиков вернулись только трое, остальные четырнадцать человек погибли героями, защищая свою землю.

Сегодня в моей деревне постоянно живут всего четверо. Наши родители – колхозницы – давно ушли в лучший мир, ушли с чистой совестью исполненного долга перед Отечеством, самой прекрасной в мире страной.

С 90-х годов поля опустели - никто не пашет, не сеет, не жнет. Но поля моей лесной деревни Горки, напоенные влагой слез и женского пота, не заросли бурьяном и чертополохом. Поля стали памятником нашим колхозницам превратившись в сказочный живой ковер: в конце апреля и в мае они янтарно-желтые от сплошных цветов мать и мачехи, одуванчиков; в июне поля другой окраски, вовсю цветут фиолетовые колокольчики и розовый клевер; в июле все поля белоснежно-белые, цветут ромашки и тысячелистник, а среди них желтый цвет зверобоя. В августе в сиреневую дымку окрашивает поля Иван-чай среди полевого хвоща. Природа нашего северного края щедро отблагодарила наших колхозниц, не позволив полям зарастать бурьяном. Красивые полевые цветы – это лучшая награда для сильных русских женщин. Кроме того, я уверена, что благодарные потомки когда-нибудь внесут в «Книгу Памяти» их имена.

Вот они:

1. Анисимова Прасковья2. Бозгарева Полина3. Головяшкина Таисия4. Головяшкина Мария5. Заломаева Мария6. Кашпирева Евдокия7. Колпакова Евгения8. Штыкевич Анна9. Красавина Мария10. Красавина Александра11. Головяшкина Екатерина12. Наместникова Мария13. Климова Александра14. Пуховская Александра15. Суетина Аграфена16. Чечнева Елена17. Чечнева Анна18. Шарапова Анна19. Красавина Клавдия

С уважением Ольга Ярославцева (дочь Пуховской).

ЧИКОВА Е.Г., д. ГОРКИ, д. 62 Судогодский р-н

Мой дед погиб в 1941 году. Ведь о многих погибших ничего не знают и не пишут. Погибли и все.

Мой дед, тогда ему было 34 года, был убит в штыковом бою. В атаке. Он был политруком. И поднял солдат в наступление. «Вперед, за Родину!» Бежал впереди. Со штыком в груди и упал. Последнее письмо пришло от него из Опочки Псковской области, недалеко от Пушкинского, Михайловского, Пушгор.

Петр Васильевич был учителем литературы в г.Томске. Потом он стал директором школы N1 в этом городе. В 1974 году ему возле школы поставили бюст.

Мой отец Новиков Григорий Петрович рассказывал о нем и часто говорил: «Если бы отец был жив я бы намного был лучше». Ему очень не хватало его. Но теперь и мой отец уже умер. И мне, как внучке, очень хочется рассказать, как нам, детям и внукам, не хватает тех, кто мог бы сделать нашу жизнь более наполненной и богатой как материально, так и духовно.

Вечная им память и слава.

Я посылаю стихотворение моего отца о моем деде.

Я С ОТЦОМ ГОВОРЮ

Полем я прохожу,Ночь я выбрал совсем неслучайно:Захотелось немного побыть одному.Я с отцом говорю,А о чем – это вовсе не тайна.Просто я не могу передать никому.Политрук батальонаПогиб в контратаке.Не дошел ты, отец,До победного дня.Я с тобой говорюВ этом поле, в седом полумраке,И, как будто твой голосСейчас долетел до меня.Травы слушают ночь,Поле спит, затаивши дыханье,Мы с тобой говорим,Чтоб друг другу помочь.Видишь: это вокругПритаилось само мирозданье,Нас с тобою сейчасНеоглядная слушает ночь.

ПАУНИН Александр Иванович, г. Серпухов

Решил с вами поделиться рассказанными мне эпизодами из жизни моих ушедших предков. Они жили в г. Опочке Псковской обл., куда вскоре после начала войны пришли фашисты.

Бабушке было 43, маме – 17 лет, когда в их доме разместился немецкий штаб какой-то пехотной армии. Бабушка с двумя детьми – сын 12 лет и дочь 17 лет – поселились в другом доме большого двора. Двое старших сыновей с первых дней ушли на фронт: один – погиб в первые месяцы войны, другой – не перенес ран и контузий – умер.

Итак, во время пребывания у них немцев (аж до 1944 года) под самым носом мои родные в ужасе прятали еврейскую семью из трех человек в подвале, где они спасались от неминуемой гибели. Однажды бабушку вызвал к себе немецкий офицер – начальник полевой группы, квартировавший в их доме, и на чистом русском рассказал, что учился до войны в Москве. Призвали, как и тысячи солдат его на Восточный фронт. Она поняла, что этот офицер сожалел об этой войне. Он попросил удалить евреев из дома, иначе, если узнают жандармы из гестапо, то всем от этого станет плохо. Трясущаяся от страха бабушка в полуобмороке вернулась в свою обитель, и попросила уйти евреев ночью. Что они и сделали.

В последствие я спрашивал маму, почему ее не угнали в Германию (ей было 18 тогда) – она рассказала, что тот же офицер посоветовал исправить возраст, т.к. она была маленькой и худой, выглядела на 11-12 лет. С помощью старосты, за определенную мзду он сделал возраст моей мамы безопасным. Как ни парадоксально, офицер вел себя как воин, как человек, как мужчина. Далее – парадоксы продолжались: когда советские войска освободили их город – вновь восстановилась власть Советов. В 1948 году начались чистки органами КНВД гражданского населения. Вызывали на допрос и мою бабушку с мамой. Комиссаром, допрашивающим их был … глава той самой семьи, которая пряталась в нашем подвале от фашистов. От них добивались признания о сотрудничестве с оккупантами: сначала уговорами, а затем моей маме ломали пальцы рук, а над ее матерью надругались и избивали в течение двух недель, выбивая нужные НКВД признания. Все изуверские действия проводили подручные комиссара, а тот с улыбкой наблюдал за пытками. Поиздевавшись, он предложил в течение 24-х часов «уехать в Сибирь», куда они, горемычные, с котомками этапом «добровольцев» отбыли в Красноярский край. Там, в одной из ссыльных деревень я и родился.

Как-то, работая на лесоповале лесорубом, мама увидела на соседней делянке группу вальщиков, которые говорили по-немецки, она присмотрелась и вдруг, о чудо, увидела знакомого человека – того самого офицера, который жил в их доме, в Опочке во время войны, офицера, не сдавшего их гестапо, пожалевшего их и тех, кого они прятали. Когда она его окликнула, выскочили конвоиры, охранявшие военнопленных, и пригрозили матери, что пристрелят, если она еще раз крикнет.

Итак, прожив не по своей воле все оставшиеся годы в Сибири, мои родные в ней навеки и остались. Такова краткая история о драме моей семьи во время войны и после нее.

ВЕТЧИНИНА Ф.Ф., г. Москва

ОТЦА СПАС НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТИК

На правом берегу Днестра, в Бессарабии, советская власть просуществовала всего-то чуть меньше года. Люди до конца не успели понять – что же это такое? Колхозы, ликбез, партячейки, раскулачивание … Население Бессарабии было сплошь безграмотным, редко кто умел читать и писать.

С приходом советской власти 28 июня 1940 года многие богачи сбежали в Румынию, избегая репрессий, а тем людям, которые остались на своей земле, понравилась власть, которая открыла школы для крестьянских детей, ликбезы для взрослых неграмотных.

Только недолго это продлилось. Рано утром в воскресенье 22 июня 1941 года люди проснулись от гула танков и машин на большом шляху. В село наше вернулись «хозяева»: румыны с итальянцами, немцы, и стали устанавливать новый порядок. Об эвакуации не было и речи, все произошло так внезапно, да и куда из родных мест?

Коммунистов, комсомольцев, активистов советской власти из пионеров собрали на площади и повесили прилюдно для устрашения населения, мало кто успел спрятаться, кругом степь да холмы. Страх и ужас овладел населением, все это я знаю из рассказов моей мамы, Ковалевой Ирины Спиридоновны. Люди сидели в своих домах, прижимая к себе детей своих, наказывая им не высовываться.

Прохозяйничали румыны с немцами три года и два месяца. В конце августа 1944 года вся «мощная» немецкая, румыно-итальянская армия тем же шляхом в спешке укатила обратно на Запад.

Моему отцу, Федору Ивановичу, был 31 год, к этому времени родиля третий ребенок, сын Миша в 1943 году.

Голодали, немцы и румыны свирепствовали, чувствуя скорое поражение, отбирали последнее, что можно было найти в скудном хозяйстве, были беспощадны в своей ярости при отступлении … За малейшую провинность жандармы и полицаи избивали на площади принародно, расстреливали, вешали.

Однажды вечером к моему отцу пришел его кум и друг Фанасе, и тихо, чтоб никто не слышал, сообщил отцу, что на шляху советские самолеты разбомбили отступающую немецкую колонну с награбленным добром и провизией. Многие смельчаки ходят туда ночью тайком, собирают в степи съестное для своей семьи: шоколад, консервы и другое - все равно пропадает.

Собрались они вдвоем ночью и пошли. Ходьбы часа полтора. Собрали в торбы припасы разные и через кукурузное поле пошли в обратный путь. Пробивались осторожно, молча, дома ведь ждали голодные дети и обеспокоенные жены. Сели отдохнуть, уже светало. Вдруг над головой раздалось резкое: «Хальт!» Группа немецких солдат с офицером пробиралась на Запад теми же путями, через кукурузное поле.

Обозленные, усталые, беспощадные, обыскали отца с другом, отобрали торбы с провизией, а офицер дал команду солдату отвести их в овраг и расстрелять. Далее отец помнил все, как во сне. Солдат отвел их в сторону оврага, сорвал с них, с пленников, рубашки и вскинул автомат стрелять.

Мой отец и мой крестный Фанасе молились перед смертью господу богу, стали креститься. Вдруг немец заметил у отца на шее крестик нательный на веревочке. Подошел, посмотрел, взял в руки крестик, а у самого на глазах слезы. Была это жалость, раскаяние или еще что – только бог знает. Только он дал знак им лечь в овраг и лежать тихо, а сам дал пару очередей из автомата в воздух и побежал догонять своих. Так и пролежали папа с крестным до вечера, до темноты в овраге, а дома их уже считали погибшими. Потом мой отец часто рассказывал, как бог спас их с кумом от верной смерти, и просил нас, своих детей, всегда носить крестик христианский, как символ защиты божьей от зла.

В рядах 4-го Украинского фронта отец прошел с боями до самой Пруссии, освобождал от коричневой чумы земли Европы. На войне папу сильно покалечило, но он был благодарен богу, что вернулся домой живым, к семье, к детям.

Иных людей война делает жестокими, обозленными, отец же мой никогда ни на кого зла не держал. Говорил: «А что немцы? Я их видел на их земле вот так, как тебя сейчас! Прямо вблизи! Такие же люди, как мы!»

Захватнические идеи, жадность, сребролюбие делают людей зверьми, жестокими, фашистами. Бог же всех людей создал одинаковыми, от одной крови создал он весь род людской на земле, независимо от их цвета кожи и места проживания. И делить нам нечего! Давайте помнить об этом! В памятную дату для нашего народа – 65-летие Великой Победы над фашизмом – особенно.

И вечная память всем, завоевавшим для нас эту победу и ушедшим в мир иной. Слава и благодарность от нас тем ветеранам, которые еще с нами!

P.S. Программа НТВ, 08.05.2005 г., передача «Студия «Здоровье», ведущая Ирина Чукаева (в то время я жила в г.Анадырь, Чукотка).

Красивая пожилая женщина, военврач хирург Болотских Лидия Капитоновна. Она рассказывает, как во время войны оперировала одному солдату бедро, два месяца боролись за его жизнь, боролись с гангреной. Потом, когда ему стало легче, первый раз подняли его с больничной койки, поддерживали сзади за подмышки, он был очень радостный, счастливый. Плакал от радости. А вдруг это был мой отец?

У отца было фото, сделанное в военгоспитале, когда первый раз подняли на ноги с койки, очень красивая молодая женщина поддерживает его за подмышки. Она в белом халате поверх телогрейки и белой косынке. Фото отличного качества было, через 45 лет после войны оно было как новое, на матовой бумаге. Потом оно пропало … Жаль очень. Девушка на фото была очень похожа на Элину Аврамовну Быстрицкую. Я увидела ее фронтовые снимки в журнале «Тайна звезд» в 2008 году ко Дню Победы, и сердце прямо заколотилось! Я написала письмо Э.А. на адрес Малого театра, но никакого ответа, ни звонка не было. Скорее всего, мое письмо не дошло, утонуло в море посланий от поклонников таланта блестящей актрисы. Я не смею еще раз побеспокоить уважаемую, очень занятую Э.А.Быстрицкую, хотя, уверена на 90 процентов, что на фото с моим отцом именно она поддерживает его за подмышки в госпитале. Фото сделано примерно в апреле-мае 1945 году. Очень бы хотелось связаться с этими двумя женщинами – участницами ВОВ, поблагодарить их за спасение отца, за заботу о нем, за жизнь. Если бы папа умер от гангрены, тогда не было бы меня, и не было бы моих младших братьев, моих троих детей, моих троих внуков … Благодарение богу за военных медиков, пусть людская благодарность льется потоком на их прекрасные души, поможет им в борьбе с невзгодами на склоне лет.

Всех с праздником, с Днем Победы!

ЖИВОТОВСКАЯ Г.М., г. Тверь

ВЕЛИКИЙ ПОЛКОВОДЕЦ

Интересная и волнующая судьба досталась моим близким родным. Участникам ВОВ и Гражданской. Мой дедушка Ганьшин Алксандр Семенович, 1897 года рождения, уроженец д.Задолье Старицкого района (бывший Луковниковский р-н) Тверской области, принимал участие в Гражданской войне. И с началом Великой Отечественной войны уже в возрасте 44 лет был призван с Ленинградской области на фронт.

Моя мама – его дочь – Ганьшина Анна Александровна, 1924 г.р. Она была комсомолкой. Вслед за отцом ушла на фронт, хотя разрешение на ее порыв дедушка не одобрил.

И вот судьба свела их на войне (дедушку и маму), где шли ожесточенные бои на Пулковских высотах, где мама была санинструктором и выносила с поля боя раненых.Далее их дороги фронтовые разошлись, но оба дошли до Берлина и вернулись.

Из рассказов дедушки о войне:

Он находился под командованием маршала Жукова Г.К. И очень хорошо о нем отзывался, всегда был на передовой, ценил солдат. Был бой за Пулковские высоты, дедушка был ранен и контужен, защищая молодого солдата. Шел бой и командир отдавал команду: «Вперед, вперед!», а ни укрытия, ни кустика - негде было спрятаться, открытое место. Солдаты наши – одни пацаны молодые, только поднимутся, по ним шквальный огонь, немец палит и наши падают, как снопы. А командир – молодой, опять команда: «Вперед!» Мой дед не выдержал, и сказал командиру, что ж ты делаешь, губишь ребят, я старый, уже отжил, и я пойду вперед, не губи молодежь, т.к. надо тактично отступить, сзади были кусты, где можно укрыться, что ж ты гонишь под огонь. А солдат: «Дяденька, не ходи, тебя убьют». Дедушка повторил свои слова, я уже пожил, а вам еще жить. И пошел в атаку. Что там произошло? Только бой был закончен. Дед ранен и контужен, попал в госпиталь. И вот он рассказывает:

В палату вошли трое. И один из них спрашивает: «А где этот солдат, что взял командование под свой контроль?» Ему показали на дедушку, и он подошел к деду и отдал команду «Представить к награде». А мой дедушка спрашивает у персонала, а кто это был? А это Жуков Г.К.! Так мой дедушка оказался представленным самим Жуковым Г.К. к награде. И в дальнейшем служил у него в обозе, возил обмундирование. По рассказам дедушка, обращаясь к тов. Жукову Г.К., чтоб он поменял шинель или сапоги на новые, чистые, т.к. у него обмундирование оставляло желать лучшего, поскольку он всегда был не в штабе, а на передовой, и сапоги в грязи, он отвечал – сначала переодень солдата. Тот случай, где мой дедушка защитил молодых солдат, Жуков Г.К., оказывается, видел в бинокль и наблюдал за действиями и ходом того боя.

Очень уважал и любил дедушка благородство и порядочность полководца Жукова.

НИКОЛАЕВ Виктор Николаевич, Москва

Мой отец Николай Панфилович Николаев погиб в бою на финском фронте в марте 1940 года. А в марте 1841 года моя мать, имея на руках двух малолетних детей, вторично вышла замуж. Вторым мужем стал Иван Михайлович Репин. В марте 1942 года мать опять стала вдовой.

…И морально сломалась. При живой матери я с братом Колей стали сиротами. Во время войны мы жили в эвакуации в сельской местности (Ярославская область), но моя мать к сельскому хозяйству не приспособилась, нашла себе такую же бедолагу-подружку и то пособие, которое шло ей на детей, шло на пропой. И вот я к тому времени (1942 год), 7-летний пацан, вместо того, чтобы посещать школьные занятия, стал добывать для себя и больного брата кормежку и одежку, кто что даст, а за это помогал по хозяйству, стоял с протянутой рукой на церковной паперти, в летнюю жару и зимние холода ходил с нищенской сумой по деревням…

Сколько же нас, детей войны, выкручивались, как могли, сколько попали в тюрьму, сколько умерло от болезней и года (в том числе и мой 12-летний брат).

Я не был на фронте.Я был на войне.Те грозные годыЗапомнились мне.

Нас горе постигло. В огне вся страна.В тылу и на фронте – Повсюду война.

Страшнее налетов,Печальней смертейСиротские слезыНа лицах детей.

ФИРСОВА Лариса М., г. Пущино

НЕ ДАЙ БОГ ТАКОЕ УВИДЕТЬ НИКОМУ!

Я родилась в Сталинграде, как и мой муж. Брат мой ушел на фронт в 16 лет и воевал в разведроте, после войны жил в Москве, но раны войны давали себя знать, и он покинул нас. Отец мой был арестован в 1940 году без права переписки. Отправлен по этапу, где и умер. Отец моего мужа погиб в 1941 году под Москвой.

Мне было пять лет. С нашими матерями мы видели весь ужас войны Сталинграда. По тарелке говорили, что в Сталинград не войдут. Но прежде чем войти, фашисты из города сделали горящий полыхающий факел. Горело все. Горели люди, дома, стекла земля под ногами и этот свист бомб, ссыпающихся с неба, усеянного черными самолетами. Женщины с детьми бежали по этой горящей полыхающей земле к Волге, чтобы переправиться на тот берег. Но там стоял крик и вой бомб. Переправляли только раненых и больше никого не пускали, а бомбы продолжали сыпаться на головы людей, продолжали рваться снаряды. Лошади от ужаса становились на дыбы и безумно ржали, срывались и бежали, топча все, а фашисты пикировали, расстреливали людей, животных. Сбрасывали бомбы на раненых, беспомощных, переправляемых на тот берег, топили, добивали. Горело все. Горела Волга, и тонули в этой горящей воде люди, животные. Это как горящий ад. Это надо видеть своими глазами, и не дай Бог такое увидеть никому!

Мама сказала, что из Сталинграда мы не выйдем. И мы с мамой ползли, бежали, шли с людьми, бежавшими найти, где спрятаться. Улицы были усеяны погибшими. Мама сказала: «пошли к элеватору, там пшеница горит». Мы пошли к элеватору. До элеватора было далеко и мы не дошли. Было темно и мы набрели на не то бункер, не то подвал. Залезли туда. Там было много народу. Было еще темно, когда кто-то открыл дверь или крышку, приказал выходить. Мужчина, сидевший рядом, сказал маме: выходите и сразу же бегите, что есть сил. Мама так и сделала. Мы побежали, упали, ползли, а там сзади стреляли, крик, плач… Что это было и кто это был? Кто стрелял в кого, мы не знали. Но там много было и детей, и женщин. Мы добрели до дома без пшеницы. А Сталинград все бомбили, и все разрывалось, залезли под стол. «Вот и будем здесь сидеть», - сказала мама. А дом весь сотрясался вместе со столом. И вот я увидела, как фашисты шли по нашей улице. Рукава закатаны по локоть, в сапогах, в касках и с автоматами наперевес. Стреляли из автоматов по всему, убивали и детей, и женщин, и собак (нашу Жучку тоже убили, как она визжала, и скулила от боли, слезы текли из ее глаз).

Затем начались в Сталинграде жуткий голод и холод. Питались мы тем, что жевали ремни, а на железнодорожных путях стояли вагоны со шкурами и чтобы прокормить детей, женщины ходили туда за шкурами. Фашисты стреляли и многие не возвращались с железной дороги. А дети их погибли от холода и голода. Маме везло, она возвращалась живой, иногда и со шкурой. Немцы и румыны тоже голодали, приходили к нам, избивали маму, забирали все и уходили (из шкурок мама варила холодное).

К нам стали приходить наши пленные, мама прятала их, ночью переодевала в женское и они уходили на Мамаев Курган, но кто-то доносил, немцы приходили, избивали маму, доставалось и мне. Ничего не находили, а если бы нашли – конец был бы один. Мама предупреждала меня: не кричи, если будут бить меня или тебя. Иначе - убьют. Зажмурь глаза и молчи. Я так и делала, когда приходили фашисты, залезала под стол, зажмуривалась, закрывала глаза ладошками и молчала.

Был жуткий мороз. Нас выгнали из дома, если можно было его так назвать, это - стены без крыши и обвалившийся потолок. Так вот, мама как-то упросила немца в зеленой шинели впустить нас, он сжалился и пинком толкнул нас под стол. Так мы просидели до утра, а утром пришли наши, пришли и те, кого мама переодевала и принесли продукты…

КАРЕЛОВА К.Н., Москва

Я БЫЛ СВИДЕТЕЛЕМ КАЗНИ ЗОИ КОСМОДЕМЬЯНСКОЙ

В октябре 1941 года, будучи ученицей 10- класса, она добровольно ушла в партизанский отряд.

В конце ноября при выполнении боевого задания Зоя была схвачена фашистскими солдатами в деревне Петрищево Московской области Верейского района.

Несмотря на жуткие пытки палачей, Зоя не выдала своих товарищей, не назвала своего настоящего имени и назвалась Таней.

В конце ноября 1941 года Зоя была казнена через повешение, а в феврале 1942 года ей было присвоено звание Героя Советского Союза.

В те годы я оказался невольным свидетелем казни этой героической девушки. А произошло это так. В одну из декабрьских ночей 1941 года Зоя подожгла 3 жилых дома в д. Петрищево, где были расквартированы немецкие солдаты. Дома сгорели и вместе с ними сгорели немецкие лошади, стоящие во дворах домов для скота.

Перепуганные немцы выбежали на улицу в нижнем белье – пожар застал их врасплох. Моей семье пришлось соприкоснуться с этим событием более, чем непосредственно - наш дом попал с число подожженных Зоей.

В эту трагическую ночь моя мать была в деревне Петрищево и ночевала у родственников, так как из дома нас немцы сразу же выгнали, и нам пришлось несколько ночей и дней жить в лесу в солдатских землянках.Однако холод выгнал нас из леса, и мы поселились в соседней деревне Златоустово, где нас приютила семья Барановых.

Вскоре судьба привела меня в родную деревню в надежде взять немного картошки, предусмотрительно закопанной в подвале нашего сгоревшего дома. Когда я вошел в деревню, в глаза мне бросилось большое скопление народу: там были и немцы, и местные жители.

Около сарая я увидел возведенную немцами виселицу, к которой двигалась толпа народа. Ко мне подъехал верхом на лошади немец, ударил плеткой по спине и приказал присоединиться к толпе. Когда я оказался в гуще народа, то увидел Зою растерзанную, избитую, обмороженную. На Зое была надета телогрейка, ватные брюки и тонкие носки на голых стопах ног. Голова была непокрыта с замерзшими сосульками волос, а на шее висела доска с подписью: «Поджигатель домов».

Моя детская душонка застыла от страха - слишком было много страшного кругом. Тогда о страхе не приходилось думать, только с годами (а мне сейчас 80 лет) это воспоминание переживается все тяжелее.

Мне особенно запомнились последние слова Зои перед казнью. Обращаясь к мирным жителями, собрав последние силы, Зоя говорил громким голосом: «Что вы стоите, понурив головы! Мне не страшно умирать за Родину, за свой народ. Нас много, всех не перевешают. Жгите, травите, бейте этих фашистских гадов! Сталин с нами, Сталин придет и за меня, и за все злодеяния отомстит. Победа будет за нами!».

Имя Сталина повергло немцев в шок. Немецкий офицер сразу же подбежал к виселице, выбил из-под ног Зои подставку и она безжизненно повисла на веревке-удавке. Ее последним жестом был взмах руки, она как бы хотела освободить петлю на шее, но -увы!

Последние слова Зои с именем Сталина были отчеканены на гранитном памятнике, установленном на месте казни после войны.

После развенчания Хрущевым культа личности Сталина на ХХ съезде партии имя Сталина было убрано с памятника. По-моему, это несправедливо, ведь это, действительно были ее последние слова!

КОЖЕВНИКОВА Людмила Ильинична, г. Белоярск

12 мая 1943 года… Уже третий год гремело по всей великой стране: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». В этот теплый майский день уходил на фронт очередной отряд призывников и добровольцев из маленького рыбацкого поселка Седельниково Приуральского района.

Сначала - на Аскарку, потом - на Салехард, до старинного сибирского города Омск плыли на пароходе «Чкалов», а затем по железной дороге на - г. Тюмень. И тут случается страшная беда: в переполненных вагонах-теплушках вспыхивает брюшной тиф. Лекарств не хватает, лечить нечем. Больных изолировать некуда. А фронту нужны крепкие, здоровые люди. Вступает в силу закон военного времени: с мчащегося поезда, не сбавляя ход, сбрасывают больных людей.

Случилась беда: заболел односельчанин Илевана (так по коми звали парнишку) -паренек маленького роста, шутник Василий Валеев. Решение к Илевану пришло сразу – не дать его выкинуть друга из теплушки. С этого момента начинается борьба за жизнь друга. Он прячет его под деревянными нарами и выхаживает, как ребенка. Друга спас, а сам заразился и очнулся уже в Тюмени, в госпитале.

После выздоровления Илью-Илевана отправили на учебу в Алтайский край, город Бийск. Подготовка будущих солдат шла в ускоренном темпе. Товарищи поражались, как метко в цель попадал ямалец. После учебы в Бийске его направили на 1-й Белорусский фронт в 5-ю ударную армию. Из числа охотников-сибиряков создавались целые полки. Таким и был 266 стрелковый полк, куда попал Илеван. В армейской книжке парня появилась запись «стрелок». С ней он дойдет до рейхстага. Меткий стрелок и ловкий боец, он приближал победу.

Однажды было дано задание: взять «языка». В разведке, выбрав укромное местечко, стали ждать. Скоро появились немцы. Илеван выбрал немца покрупнее, потому что по сравнению с другими фрицами, этот выглядел солидней. Не подвел и здесь нюх охотница: откормленный немец, с которым пришлось повозиться, оказался очень важной птицей и дал ценные сведения.

Много лет спустя, когда дочери спросили, что самое страшное на войне для солдата? Отец ответил: гибель ребенка. И рассказал историю, которая заставила детей вздрогнуть и возненавидеть фашизм. Что заставило человека стрелять без промаха во врага? А вот что… Страшная картина, увиденная однажды Ильей после трудного боя в хуторе Михайловский, навсегда останется перед глазами молодого паренька, укрепит его веру в правое дело – защитить свой народ. Заходя в дома, он видел мертвых грудных детей с разбитыми головками, косяки дверей были забрызганы детской кровью… Сердце заполнялось ненавистью к этим нелюдям, которые детей - цветы жизни, пшеничные поля, сады, города превращали в кровавое месиво. До боли в душе жалел боец белорусский народ - сколько горя принесла ему проклятая война.

29 апреля 1945 года - роковой день для Илевана, он получил тяжелое черепно-мозговое ранение. До Великой Победы оставалось несколько дней. Встретил ее синеглазый паренек на больничной койке…

Всего за полгода до 65-летия Великой Победы, до Святого Светлого 9-го мая тихо, во сне ушел последний победитель из племени непобежденных Вокуев Гаврил Алексеевич.

БАНУХИНА Т.Б., с. Пирочи, Коломенский район, Московской области

РАССКАЗ ОТЦА

Слышал, в песне одной поется,Как солдаты, теряя кровь,Погибают, но не сдаются, Сохраняя к Отчизне любовь.

От вражьей пули погибая,Знали, отомстят врагам друзья. По дорогам войны шагая,Мстил за павших в боях и я…

Мстил за то, что ты бывал без хлеба.Мстил: за слезы жен и матерей;За покрытое копотью небоГарью варварских концлагерей;

За сожженные нивы и села;За разрушенные города…Я с ребятами из комсомолаШел по жизни, мой сын, тогда.

Были трудности и немало.Ведь за боем следовал бой.Нам воды порой не хватало,Не хватало нам сна порой.

И бывало, нас «Мессершмиты»Поливают свинцовым дождем.Мы в окопах лишь небом прикрыты,Не стреляем, патрон бережем…

«Все для победы!» «Все для фронта!»«Отстоим свободу и Родины честь!»Ширится движение «Трехсотников».«Фронтовых бригад» в тылу не счесть.

И страницы немеркнущей славыЗаписал в историю народ.Под Москвой остановились лавыГитлеровских орд…

Человечество не забудетСорок первый тревожный год,Те слова, что бойцам перед боем Произнес политрук-патриот:

«Велика у нас Россия-Мать,Только некуда нам отступать!».

И солдаты стояли насмертьВражеские танки не прошли.Жаль такие славные ребятаДо Берлина с нами не дошли…

Все прошло, все историей стало.Только раны ноют до сих пор.Двадцать раз Страна салютовалаДень разгрома гитлеровских орд.

Я, конечно, благодарен богуИ своей удачливой судьбе…Тяжело хромать на правую ногу,О войне рассказывать тебе.

Уфа. 1965. Ба.Ге.Бор

ВАСИЛЬЕВ Алекс, г. Малоярославец

Отец рассказывал, как получил первую медаль за «Боевые заслуги».

Страшная бомбежка, мессеры атакуют, стреляю, стре6ляю. Крик: «Попал!» - это командир наблюдал за мной. Это была у нас первая медаль. Ребята подходили, трогали. Взрывной волной подбросило пласт земли, отца ударило по голове, и он выбил зубы, ударившись о пулемет.

После Ржева его послали в танковую бригаду, были сильные потери среди танкистов. Воевал на «Т-34». «Как выйдешь на исходную, минут за 40 до боя, о чем только не передумаешь». А как дают команду «Вперед!» - обо всем забываешь. В Кенигсберге пленные работали в их части. Познакомился с немецким пленным, давал ему табак, еду. Бывало, ведут их, а он улыбается и кричит: «Василь! Василь!» Однажды говорит: «Нас в Россию отправляют, а рядом с Кенигсбергом у меня семья. Хочу проститься. Помоги, пожалуйста». Отец переговорил с командованием: те не против, только возьми в карман пистолет».

Отец на машине довез пленного до дома, там мать, отец, жена, дети. Ночь провел у них. Поражен бытом немцев, что им не хватало? Зачем воевать пошли? Пленный, уезжая, благодарил отца, заплакал. Отец был подлинным человеком с доброй душой русского солдата.Когда отец умер в 1980 году, мы с женой повели маленькую дочь Николину на кладбище к могиле. Жена говорит: «Вот здесь похоронен деда». Николина подняла руку к верхушкам берез, к облакам и сказала: «Где?» - мы были поражены.

Мать моя, Васильева Ольга Михайловна, из большой семьи владельцы чугунно-литейного завода, бумагоделательной фабрики Копыриных, которые фамилию сменили на более благозвучную Александровы.

О «сталинизме» с неослабеваемым жаром компетентно говорят историки, окончившие курсы сельских телефонистов. С их точки зрения, было бы невозможно, чтобы в 1939 году дочь фабриканта, мать двоих малолетних детей, жены сына офицера гвардии погибшего за Царя в феврале 1917 года, правнука финансиста Павла Первого, была избрана председателем колхоза «Красный Русиновец» Московской области, Боровского района (с 1944 года Калужской области). Прежний председатель сильно пил. Вскоре колхоз стал передовым. Конечно, мать членом ВКП (б) не была.

Осенью 1941 года пришли немцы. Хлеб-зерно закопали, скот отправили с пастухами в Москву. На фабрике деда охранялись военнопленные. В нашем большом двухэтажном доме находились немцы. Ночью в дверь постучала соседка, рядом с ней стоял сбежавший из плена советский офицер. Соседка сказала, все боятся: «Веди к председательше!» Мать привела Морозова, так он назвал свою фамилию, в комнату нам с братом, я этого не помню, рассказывал брат. Офицеры вермахта - в соседней с нами комнате, на стенах которой висело фото Франкфурта-на-Майне. Они сидели днем на диване и подолгу смотрели на него.

Мать дала бритву Морозову, переодела в одежду отца, а утром повела в сторону ст. Балабаново, чтобы показать в лесу дорогу к Наре – линии фронта. Выбежала баба Морякова и начала орать: «Смотрите, председательша пленного ведет!» Мать засмеялась: «Дура, это же Даня, сестры Нюры муж. Он в больнице был». Мать проводила Морозова.

На следующий день ее арестовали. Сильно били в волости. Священник пошел защищать ее - мать когда-то не разрешила закрыть церковь. Священник говорил в волости: «Ваши солдаты живут в домах ее деда, у них отобрали фабрики, как она могла скрывать советского пленного». По-видимому, и жившие у нас офицеры как-то помогли. Они же ничего не видели. Мать опухшую принесли домой.

Пришли наши войска и через неделю мать арестовали уже наши. Обвинение после показали маме – помогала немцам, сдала скот и т.д. Донос написала Морякова и ее подруги.

После войны мать рассказала отцу: «Меня повезли в бор, поставили к сосне, была сильная луна. Вдруг послышались гудки машин, крики. Машина остановилась, из одной бежал офицер НКВД, молодой парень, который меня допрашивал. Он упал на колени и сказал: «Простите нас. Клеветники получили по заслугам». Мать вновь стала председателем, колхоз вновь стал передовым.

ШУТ ЯНА ЯКОВЛЕВНА, г. Москва

Я пишу для того, чтобы немножко облегчить свою душу. Может, мне в последний раз есть возможность своими воспоминаниями о войне кому-то поведать: как жутко потерять родных и близких навсегда из-за алчности, ненависти к человеку гитлеровских зверенышей. Мне уже 68 лет. Я на свете осталась совершенно одна, имею в виду, без родных мне людей, которых убила война.

Как коснулись меня, ребенка, быть безотцовщиной. Моей маме было 20 лет, когда она 22 августа 1941 года в поезде во время эвакуации с западной границы нашей Родины родила меня шестимесячной. Как она добиралась до окончательного места проживания в эвакуации, долго рассказывать. Но вкратце: под Тамбовом ей пришлось валить лес и возить на санях для обороны Тамбова по морозу и отбиваться от стай голодных волков.

Когда мне было14 лет, я стала особенно часто приставать к маме с расспросами об отце, его родственниках. Дело в том, родилась я в пути, мимо города Льгова Курской области. Маму сняли с поезда, обработали. Выписали на меня метрику и следующим составом (теплушка) она была отправлена дальше. В 1941 году в Тамбове, в деревне Шапки при возвращении с работы, обогреваясь на печи, она получила две похоронки об отце моем и ее старшем брате, что они погибли. Когда? Где? Где, так и не узнала, но написали, что 12-14 августа в боях за Родину. После окончания школы я серьезно занялась поиском своих родных. Куда я только не писала… Я получила много писем от ветеранов.

Одно письмо - от сослуживца отца, с которым они еще до войны молодыми командирами прибыли в Роша-Цицино прибыли на службу… Он написал, что в августе 41-го при переправе через кипучую реку Буг под Николаевым, встретил моего отца на машине с зенитками. Они договорились к утру встретится, но его не дождались. Он же сам пишет: о какой встрече могла быть речь: переправлялись вплавь почти все погибли. Пересказывар слова отца, о том, как они не бросали пушки в течении двух месяцев до самого Николаева. Днем их обстреливали фашисты, ночью – бендеровцы. Сначала тащили пушки лошадьми, потом, где получалась тракторами. А как раз прошли сильные дожди, чернозем, лошади завязали в грязи по пояс, не говоря уже о технике. Река Буг была красная от крови солдат – такую фашисты устроили нашим авиасвистопляску, ужас берет, как представлю…

ГРИШИНА А.Ф., г. Москва

Я – Гришина Александра Феофановна – вдова. Мой муж Гришин Федор Тимофеевич 1922 года рождения был призван вначале 1941 из Московской области Подольского района (сейчас Домодедовский). Село Ям. Служил он в артразведке, а во время затишья ходил к связистам. Его там любили, он был маленький, худенький и его звали «сынок». И вот однажды он к ним вошел, а солдаты попросили его уйти. Он обиделся и вышел, прошел несколько шагов, как в блиндаж связистов - прямое попадание. Все погибли, а его Бог помиловал, сохранил жизнь. Было много ранений. Вернулся в свое село Ям. Жаль, что мало прожил, всего 60 лет.

А теперь о своем воспоминании. Мне 86 лет. Я «Труженик тыла», правда, круглый год колоски не собирала, а работала на заводе по изготовлению на фронт орудий, машин и т.д.

Послали меня копать противотанковые рвы (это где недавно был птичий рынок). Фашисты стали с самолета нас обстреливать и кидать листовки. Хотела сохранить эту листовку, но побоялась. Но прочитать и посмотреть все же могла. Листовка небольшая. Вверху рисунок: Гитлер сидит в кресле, Сталин - на коленях Гитлеру чистит ботинки и текст: «Дамочки, дамочки, не ройте ваши ямочки. Проедут наши таночки. Зароют ваши ямочки».

Конечно, мы побежали из этих рвов, я «спряталась» за телеграфный столб. Мне показалось, что самолет маленький, как «кукурузник»… И запомнилось, что он обстреливал меня так, чтобы не убить, а попугать, пули падали вокруг меня. Потом, когда он улетел, я спряталась в сарай, а сарай оказался без крыши. Я смеялась, вот спряталась! Случаев памятных много: как сдавала кровь, как на заводе давали талон УДП – усиленное дополнительное питание (а мы эти талоны звали Умереть Днем Позже). Хочется спросить вас, если бы не делали для фронта орудия, мы бы победили? Ведь солдаты стреляли, а не кулаками и дубинками победили? А нас, кому за 85 приравняли, кому в 1941 году было 9-11 лет.

НИКОЛАЕВ Валентин Иванович, г. Москва

Так уж было определено судьбой, что наш родительский дом стоял на Старой Смоленской дороге в провинциальном городке Дорогубже – самого выхода ее на восток. Далее начиналась обширная пойма Днепра. Здесь когда-то проходила армия Наполеона, орт нашествия которого в семье нашей остался «трофей» - французский серебряный кувшинчик, судя по клеймам и вензелям, парижской работа конца восемнадцатого века, по родовой легенде, достался он моим предкам из обоза маршала Даву не то даже самого Бонапарта.

А теперь, в октябре 1941 года, в наш полностью разбомбленный, сожженный город (уцелели только окраины, в том числе и наш дом) вошли немцы. И началась кровопролитие. «Смоленская война», ставшая частичкой Великой Отечественной…

Дважды через нас прокладывался фронт. С февраля по июнь 1942 года здесь, ведя ожесточенные бои с оккупантами, держался вошедший в историю. Дорогобужский партизанский край…

Там дом наш оказался на всех жестоких путях-перепутьях большой войны: на горькой дороге отступления наших войск, зверского прогона на запад наших военнопленных из спасшего Москву «вяземского окружения». Конвоиры, мечтавшие о параде в Москве и наградах от фюрера, вынуждены были гнать «этих рус-иванов» и вымещали свою злобу на наших измученных, подчас шагавших босыми по мокрому снегу бойцах – на глазах у всех нас забивали их палками, стреляли уставших в затылок… Мы ухитрялись насыпать в протянутые из колонны пилотки вареной картошки, бураков.

Возглавляла нашу «оборону», была «комендантом» нашей домашней крепости моя незабвенная мать Палагея Никоновна. В ней, ее стойком характере. Удивительной вере в то, что «они» нас никогда не одолеют, неизменном (в тех-то обстоятельствах!) чувстве юмора черпали мы все – старшие сестра Валентина, брат Владимир и я, десятилетний мальчик, силы для выживания, физические и духовные.

Это в кино принято показывать, что если ночью, в условиях оккупации, в дом кто-то стучит, прося помощи, то следуют сложные психологические сцены-раздумья: открывать ли не открывать, ведь повсюду развешаны приказы о расстреле за все – за укрывательство бежавших из колонны пленных, помощь партизанам, хранение оружия… Мать моя, хорошо помню, об этом никогда не задумывалась, хотя риск для всех был смертельный. И наш дом не раз попадал под облаву. Но все это было – у нас не раз укрывался мой двоюродный брат Сергей, партизан одного из отрядов, появлялась некая «Ольга», которую мать называла настоящей патриоткой, некие люди оставляли у нас какие-то тяжелые свертки. «Надо!» - говорила мать, и мы ее понимали. И Сергея, и связную под псевдонимом «Ольга» немцы изобличили и повесили в селе Бражино. Можно только представить себе, как их пытали в гестапо, но ведь не выдали же они нас!

К сожалению, я лишь позже понял и оценил замечательную, подвижническую натуру моей матери, всю чуткость и тонкость ее души.

С немцами, которые останавливались у нас доме, мать особенно не церемонилась. «Ну что, навоевались?» - с усмешкой вопрошала она, усвоившая когда-то от отца пару десятков немецких слов, очередных уже при второй оккупации, уже битых и приунывших «солдат фюрера». «Йя-Йя» - поняв ее, бормотали они в ответ, пора, мол, кончать, пора «на хаузе». «Не надо было лезть!» - отрезала она, и незваные гости пасовали перед ее нравственной силой.

После того, как 1 сентября 1943 года наш город был окончательно освобожден от гитлеровцев, на горизонте нашей жизни в доме-крепости на Старой Смоленской дороге замаячили очень нас зауважавшие соседки, стали советовать матери: чтобы шла в райком – ведь партизанам помогала, спасала пленных, ребята твои орудие для отрядов собирали, поля разминировали (на этом погиб мой брат, и боль о нем до сих пор не утихает)… И снова в ответ звучало знакомое: «За кого вы меня принимаете?».

СВИРИДЕНКО Егор, г. Москва

Я хочу рассказать об участнице ВОВ Комисаровой Вере Константиновне (сестре моей бабушки).

Ее называли уважительно и ласкательно - Верочка. Это могли позволить себе ее родственники, сослуживцы. Вера Константиновна все годы (это уже после войны) была единственной женщиной, работавшей в угрозыске города Коломны. Но вернемся в прошлое. Молодая, красивая девушка. Выпускница средней школы, направилась в военкомат, как только прогремело по стране: «Киев бомбили, нам говорили, что началась война». Ей сказали, не спеши, мол, война предстоит долгая, и сложить головы придется многим. А в 1942 года она снова постучалась в военкомат.

Тогда ей и вручили повестку.

Немцы отступили от Москвы, двинулись на юго-восток, а отступление нашей армии было явлением почти обычным. Рота связи, где служила моя бабушка Вера, прошла сбоями до Кенигсберга. Служба у связисток своеобразная: В открытых боях участвовать не приходилось, Главное, уцелеть под бомбежками и не попасть в окружение.

Шел уже 1945 год. Войне приходил конец. После боев за Кенигсберг отдельная рота связи отдыхала на немецкой ферме. Только и было разговоров о близком окончании войны, о демобилизации, о доме. Хозяева фермы - немцы, Относились к девушкам хорошо, чувствуя свою вину за устроенный мировой погром. И вот зимним утром, когда начало только рассветать, услышали спросонья девушки-солдаты крик дневальной: « Ой, девочки! Скорее поднимайтесь! Немцы!». И тут же беспорядочно захлопали выстрелы. Метавшаяся по двору дневальная прервала крик. Хватаясь за грудь, осела на слякотную землю и замерла навеки. Сквозь туман сверкали немецкие винтовки. Это были окруженцы. Они были обросшие, грязные, злые. Завязался бой. Девушки-связистки, хоть и обстрелянные, все же не могли в открытом бою соперничать с мужчинами.

Силы их таяли. Немцы поняли, что противостоит им женский гарнизон и со злорадными возгласами напирали все наглее и наглее. Окруженная ферма сражалась. Часа черз полтора подъехал Т-34, Танкисты открыли огонь из пулеметов, оставляя на грязном снегу трупы. Немцы попрятались и отступили. Девчата выползли из укрытий. Половина личного состава роты не вышла из укрытий. Таким оказался последний бой, в котором участвовала баба Вера. Посчастливилось ей остаться невредимой. Потом была Манчжурия. А в январе 1946 года она постучала в двери родного дома. Мать, отец, сестры встретили Веру со слезами радости, разрыдалась и она. Медаль «За взятие Кенигсберга» - самая памятная. Именно здесь она потеряла много своих подруг.

«Старший лейтенант Кантемирова прибыла по демобилизации для постановки на учет», - доложила она в военкомате.

Потом пришла в милицию и работала до 1980 года.

Уволилась на пенсию в звании подполковника. Умерла в 1999 году в январе. Память о бабе Вере живет в наших сердцах.

О себе. Ученик 6 класса гимназии 1577. г. Москва. Люблю читать. Мой любимый предмет – история. Последняя книга, прочитанная мной: А. Толстой «Петр I».

Жду ответа!

БУРЯКОВА А.М., Москва

До начала войны жила в городе Узловая Тульской обл. Мои детские и юношеские годы прошли в тяжелые годы войны и послевоенного времени. У нас была большая семья, мама, папа и четверо детей. Старшему было 10 лет, мне – 9, брату – 4 и маленькой сестренке был один год. Когда началась война, отца взяли на фронт, а мама работала на трудовом фронте. Я фактически в девять лет воспитывала своих братьев и сестру.

Город Узловая был стратегическим. Само название говорит – железнодорожный узел, где формировались составы с грузами разного назначения. Поэтому он сильно подвергался бомбардировкам немцами. Мы жили в бараке недалеко от железной дороги. Во время бомбежки прятались в подвале сарая. Иногда уходили в деревню километра три от нас. Когда наступали немцы к нашему городу, наши войска подожгли шахты подмосковного угольного бассейна и элеватор с зерном. Все кругом горело. Немцы пришли в наш город и простояли 21 день. В нашем бараке они жили у тех, где было чисто и уютно.

В это время в нашей семье произошло чудо. Мы – дети были все дома, вечером забыли закрыть дверь. Заходит к нам человек с бородой, обросший и исхудавший. Мы испугались. Это был наш отец! Он убежал из плена немцев, каким путем, я забыла. Кто дал ему гражданскую форму, т.е. одежду?

В скором времени немцы начали отступать, и собирались всех мужчин расстреливать. У нас в комнате была яма, как подвальчик небольшой, закрытый двумя досками, сверху застелили половиками, поставили детскую кровать с сестренкой. Немцы зашли, посмотрели на нас, не стали обыскивать и ушли.

После отхода немцев отец опять пошел на передовую, он был артиллеристом, дошел до Кенигсберга. По счастливой случайности вернулся после войны невредимым. Были награды, но со временем они потерялись. Умер отец в 1988 году.

Мы – дети, добывали еду, как могли. Собирали колоски на поле, мороженый картофель, на элеваторе брали недогоревшее зерно. Обогревались, т.е. печку топили, как могли. Искали мебель разрушенную и на ж.д. уголь. У нас в комнате было много крыс. Мы их очень боялись, на ночь отключали свет. Я писала письма на фронт отцу уголком из бумаги, конвертов не было тогда. Когда я училась в начальных классах, была отличница. Мне иногда давали ордера на одежду, как ребенку из многодетной семьи. Помню хорошо ботинки на деревянной подошве.

Из родственников на войне пропал без вести Артемов Иван Прокофьевич, мой дядя. Свекор, проживавший дер. Пичкиряево Сасовского района, был тяжело ранен. С фронта его привезли без обеих ног и руки изуродованы …

КИСЛИЦА Владимир Федорович, Москва

Кислица Тимофей Спиридонович прошел войну от Сталинграда до Кенигсберга в танковой армии Рыбалко. Все, что у нас осталось – это удостоверение «За участие в героической обороне Сталинграда» и благодарность от Сталина. Эти документы я восстановил на компьютере (пожелтевший цвет оставил).

Высылаю Вам военное фото моего отца.

На фронт был призван в 1943 году и демобилизован в конце апреля 1945 года (по ранению инвалид второй группы). Умер в 04.04.08 г.

После войны прошел путь от фельдшера до главного врача.

К сожалению, дедушка и отец мало рассказывали о своем военном прошлом, вы основном о своих боевых товарищах.