«Отец знал, что не вернется из театра живым»

В номере «Комсомолки» за 13 мая и на сайте www.kp.by мы уже писали о громкой истории из жизни оккупированного Минска. 22 июня 1943 года партизаны подложили мину под сцену минского драмтеатра, чтобы взорвать гитлеровского наместника в Беларуси Вильгельма Кубэ. Неудачное покушение на Кубэ в минском театре Кремль приказал считать провокацией

Но тот на вечерний спектакль не явился, поскольку успел побывать на дневном представлении. В результате взрыва погибли десять человек, в том числе и партизаны. Что и как происходило в тот трагический день, до сих пор до конца не ясно.

На публикацию было много откликов. Но самым неожиданным был звонок сына Василия Оглазинского - одного из партизан, погибшего в театре при выполнении боевого задания. Константин Васильевич Оглазинский заинтриговал признанием: «В нашей семье существовала совсем иная версия причины взрыва в театре».

До того момента как Константин Васильевич Оглазинский пришел в редакцию «Комсомолки», его отец фигурировал в этой истории как некий анонимный партизан Васька. В принципе архивистам уже удалось установить фамилию Васьки - Оглазинский. Но больше никаких подробностей, документов, свидетельств…

И вот мы сидим в редакции, и диктофон записывает сенсационный рассказ сына того самого партизана Васьки.

«ОТЕЦ МОГ ЗАДУШИТЬ НЕМЦА ГОЛЫМИ РУКАМИ»

- Своего отца Василия Оглазинского я, конечно же, не помню. В 1943-м мне не было еще и трех лет. Но я на всю жизнь запомнил рассказы своей мамы, Софьи Иосифовны. По ее словам, отец пошел в театр, чтобы не подложить, а разминировать мину. Мина к тому времени уже была принесена в драмтеатр и заложена под сцену. Но подпольщики получили сообщение, что немцев вечером в театре не будет. И отцу приказали вместе с другим партизаном пойти в театр и разминировать мину.

- Абсолютно сенсационная версия. Она удивила даже архивистов, имеющих доступ к документам, надолго остававшихся засекреченными.

- Мне об этом рассказывала мать - со слов отца. Перед заданием отец, находившийся в партизанах, приходил к ней в Минск. Сказал, что ему поручено разминировать взрывное устройство в театре. А он же не минер. Знал, что идет на верную смерть. Так и сказал матери: «Соня, я вряд ли вернусь живым». Но от задания не мог отказаться, потому что боялся, что его расстреляют сами партизаны.

- Мужественный был человек ваш отец… Что-нибудь еще про него мать рассказывала?

- Много, но запомнилось, к сожалению, не все. В первые дни войны отец, он с 1916 года, хотел пойти на фронт, но не взяли. Вроде из-за польской национальности. Поэтому он пошел в партизаны. Был связным в партизанском отряде. Очень сильным и смелым человеком. Рост - метр девяносто, весил под 100 килограммов. Запросто мог расправиться с немцем голыми руками. Директор Национального архива Вячеслав Селеменев дал мне почитать документы, где рассказывается, как отец утопил офицера СД и укатил на его мотоцикле. На задание в театр, по словам матери, они отправились вдвоем с партизаном по фамилии Толстой.

«МАМУ ПОСЛЕ ВЗРЫВА АРЕСТОВАЛИ И ОТПРАВИЛИ В ОСВЕНЦИМ»

- Буквально на следующий день после взрыва маму арестовали немцы. В четыре часа утра в квартиру на Лодочной улице, где мы в то время жили, явились двое немцев в форме и один человек в штатском и забрали маму.

- Вы были при ней?

- Мы со старшим братом Геной спали за занавеской. Даже не проснулись.

- И вас, детей, не тронули?

- Мама потом говорила, что нас просто пожалели. Тот, что был в штатском, видимо, попросил детей не трогать.

- А мать где-нибудь при немцах работала?

- Нет. Отец нас обеспечивал пропитанием.

- И кто вас после ареста матери приютил?

- За мной пришла родная сестра матери Мария Иосифовна Гудович. А Генку взяла ее вторая сестра, Степанида Гудович. Но у Гены оказалась трагическая судьба. Гена догадывался, что маму куда-то увели, и ходил ее искать по городу. Забрел однажды на Комаровку и попался на глаза немцу. Испугался, кинулся бежать. Тот выстрелил над его головой. Брат пришел домой и ночью умер от разрыва сердца.

- А с мамой вы когда снова увиделись?

- В 1946 году, когда она вернулась из Освенцима. Тогда она и рассказала, что после ареста ее 4 месяца продержали на Володарке. Допрашивали по взрыву. Но она не призналась, что является женой Оглазинского, назвалась по девичьей фамилии Гудович.

- И немцы не докопались до сути?

- Выходит, что нет. Иначе наверняка бы расстреляли. Под фамилией Гудович ее отправили в Освенцим. Ей повезло, что она там выжила. Она хорошо знала польский язык, а полякам по гуманитарной линии раз в месяц перепадали кое-какие продовольственные посылочки.

МНЕНИЕ АРХИВИСТОВ

Вячеслав СЕЛЕМЕНЕВ, директор Национального архива Беларуси:

«В документах фигурировал лишь загадочный партизан Васька»

Отклик Константина Васильевича Оглазинского стал для нас, архивистов, настоящим сюрпризом. Ведь мы долгое время даже не знали про роль его отца, Василия Оглазинского, в организации взрыва в театре. В наших документах фигурировал лишь загадочный партизан Васька. Теперь понятно, что это Василий Оглазинский.

Про этого загадочного Ваську впервые упомянул Владимир Александрович Будай, бывший участник Минского подполья, а затем партизан отряда «За Советскую Белоруссию» бригады имени Фрунзе Вилейской области.

Вот что он написал 23 сентября 1960 года в Институт истории партии при ЦК КПБ и Институт истории Академии наук БССР:

«В средних числах июня 1943 г., примерно 20 июня, вышли из партизанского отряда и благополучно добрались в Минск на явочную квартиру по улице Старовиленской, дом 69, к. 2, где проживала тов. Смольская Софья Антоновна, и ушли для выполнения задания в 13.00. С ними ушла в театр Ева. Войдя втроем в театр, внесли взрывчатку… Толстой и Васька остались в театре, а сопровождавшую их Смольскую Еву отправили домой. Смольская не успела дойти до Мопровской улицы, как раздался взрыв в театре. Толстой и Васька выйти не успели, так как мина взорвалась прежде времени и они погибли от взрыва…»

Как видим, в письме Будая, да и в остальных документах, которыми мы на сегодняшний день располагаем, нет даже намека на подтверждение высказанной Константином Оглазинским сенсационной версии.

Жаль, что тогда, в 60-е годы, когда можно было без труда восстановить картину событий, из-за принятой установки считать взрыв провокацией никто не захотел слушать ветеранов.