Анастасия Вертинская: «Я ушла со сцены, чтобы не превращаться в посмешище для публики!»

В издательстве "АСТ" вышло коллекционное издание стихов Александра Вертинского "Желтый ангел". Прекрасно изданный фолиант вот-вот появится на полках крупных книжных магазинов. Выход этой книги курировала знаменитая дочь своего отца - народная артистка России Анастасия Вертинская. Поговорить о книге Вертинская пришла в студию радиостанции "Комсомольская правда". Но разговор в итоге получился не столько о книге, сколько о жизни - Анастасия Вертинская впервые за долгие годы дала большое интервью.

"МАЛЕНЬКИЕ СТЕРВЫ РАСТУТ!"

- Анастасия Александровна, чем новое издание книги стихов отличается от предыдущих?

- Я считаю, что книга - чистый шедевр, потому что она блестяще выполнена, она является элитным изданием. Сделана она в кожаном переплете с золотым тиснением. Идея этой книги заключалась в том, чтобы погрузиться в предметный мир, который принадлежал когда-то Вертинскому. Мой друг, художник Юрий Леонидович Купер, который оформлял книгу воспоминаний Александра Николаевича «Дорогой длинною», человек удивительно тонкий. Я думаю, они с моим отцом в чем-то похожи. Как говорится, один гемоглобин. И вот он появился в кабинете моего отца, который, слава тебе Господи, находится в полной сохранности. Посмотрел предметы: наполеоновский стол с потертой кожей, отпечатки стакана с чаем, который когда-то папа пил, чернильные пятнышки, которые когда-то попали на этот стол... И из всех этих предметов он создал мир поэзии. Поэтому тут изумительной красоты иллюстрации. Некоторые из них инсталлированы - например, уникальные ноты, сохраненные еще с дореволюционного периода. На эти ноты Купер приземлил белого Пьеро и черного Пьеро. Это два очень точных образа, потому что оба Пьеро сделаны из такой хрупкой папиросной бумаги, не просто вырезаны, как кукольная картинка, а они такие немножко изломанные, мятые. Как будто оба клоуна пришли из Серебряного века - как и мой отец.

- Вы родились уже после того, как ваш отец вернулся из эмиграции в СССР. Но наверняка как-то для себя объясняли и его эмиграцию, и его возвращение...

- Так как он был сирота, то, я думаю, просто у него была своя путеводная звезда кочевника. Знаете, он был как чабан, который спускается туда, куда идет его отара. Так и он шел за своей публикой, за своей Россией, за своими почитателями, за своими слушателями. А потом наступил момент, когда эта аудитория исчерпалась. И, может быть, сейчас странно будет это слышать современным певцам и актерам, но его коробило то, что он вынужден был стоять порой в ресторанах и петь там, где люди едят.

- То есть границу между собой и публикой он проводил отчетливо?

- Конечно. Когда на тебя светит рампа, а свет в зрительном зале погашен, ты поешь как бы в некий космос, чувствуешь дыхание зала. Ты слышишь его реакцию, но это уже не конкретное лицо, которое ест или что-то заказывает у официанта.

- Но ведь известно, что СССР Вертинского со временем разочаровал.

- Да. Потому что, с одной стороны, у него были полные залы, восторженные толпы поклонников, люди, которые передавали пластинки, записанные «на ребрах» друг другу... А с другой - он был своего рода запрещено-разрешенный певец. Про него не было ни одного упоминания ни в прессе, ни на телевидении, ни на радио. Официальных выпусков пластинок не было никаких. И он очень переживал, что умрет - и его голос исчезнет вслед за ним. Но он продолжал работать - пел в Сибири в зимние морозы, а в Ташкенте в жаркие летние месяцы. Порой его бытовая жизнь была невероятно тяжелой.

- Неужели никогда не давал слабину?

- Нет, никогда. Вернее, это происходило подспудно. Например, он всегда говорил, что его самая любимая мизансцена - это когда он в пижаме. То есть тогда, когда он мог снять этот фрак, а вместе с ним и творческие оковы и сидеть дома за письменным столом, пить чай, рассказывать нам потрясающие сказки, читать стихи, читать Андерсена. У нас на даче жила кошка Фаншетта, и в каждом письме он выясняет, как она себя вела. А последние его письма очень интересные, потому что он спрашивает: «Дала ли клубника усы?». Почему? Не потому, что он был большой огородник, а из-за того, что простая бытовая жизнь была для него экзотикой. Понимаете, не просто гастроли, поездки, концерты, а какая-то клубника, которая может дать усы. Ну и нашим воспитанием, понятно, интересовался. А надо сказать, что я и моя сестра Марианна были не самые легкие в воспитании дети. Однако нам все сходило с рук. Вертинский был в восторге от того, что мы получали двойки. Он говорил: «Ну прямо как я!»

- Двойки часто получали?

- Мне кажется теперь, что да. Марианна была более благополучная девочка, а мне было очень тяжело учиться. Школу я никогда не любила и до сих пор не люблю - даже теперь, когда мои внуки там тоже не очень хорошо существуют. Я туда даже боюсь заходить, она для меня осталась таким моментом травмы. Я всегда отставала, трудно запоминала, чувствовала себя закомплексованной, потому что я была хуже всех...

- Но как-то же отец вас все-таки воспитывал?

- Он обращался с нами, как с маленькими женщинами. Привозил с гастролей подарки, которые были тщательно упакованы и лежали где-то там в середине или на дне чемодана. И когда он чемодан распаковывал, нельзя было поторопить этот процесс. Сначала он вынимал аккуратнейшим образом сложенную пижаму, потом тапочки, потом появлялась половина лимона, завернутая в салфетку, которую он тоже мог привезти. И только потом появлялась, предположим, нога куклы. Если в розовом платье, то это Марианне, а в голубом почему-то обязательно мне. Очень любил рассказывать сказки про кота Клофердона, который работал в Елисеевском гастрономе в колбасном отделе. У нас окна квартиры выходили как раз на Елисеевский гастроном, мы по ночам с сестрой смотрели и ждали, когда он выйдет. Потому что у этого кота там были свидания, любовные истории. Папа придумал про него целый сериал.

- Резкость в воспитании позволял?

- Разве что иронию. Я в детстве плохо ела, была очень худой. Однажды папа возмущенно посмотрел на меня и сказал: «Я не знаю, чем тебя кормить. Может быть, тебя кормить жареными сторублевками?» Никогда не было такого, чтобы он спрашивал, мол, почему у тебя такое поведение или почему ты не слушалась маму… Он всегда с восторгом говорил: "Да, это маленькие стервы растут!"

- Он вас огораживал от жизни, которая была за окном?

- Да. У нас с Марианной было две бонны: одна французская, другая английская. Однажды он сказал моей маме: "Кажется, мы воспитываем их не как советских гражданок". И нас отправили в пионерский лагерь. Ничего страшнее в моей жизни не было! Когда мы уезжали, нам собрали два немецких фибровых чемодана гармошкой: положили туда гамаши шерстяные, шапочки, шарфы. А когда мы приехали, у нас был один фибровый чемодан на двоих, в нем громыхало два предмета. Мне принадлежала голубая майка, где было вышито «Коля К», а Марианне принадлежали сатиновые черные шаровары, где было вышито «4 отряд». И после этого весь лагерный, так сказать, сленг вошел в нас с полной неотвратимостью. После этого с экспериментами по превращению нас в советских гражданок было покончено. Да, за окном все было совсем по-другому, он это очень хорошо знал. Если почитать его письма в хронологическом порядке, то можно очень явно проследить крушение идеалистических взглядов.

Обложка сборника стихов Александра Вертинского

"АКТЕРЫ - НЕСАМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ МУЖЧИНЫ"

- А если говорить о вас - вы впоследствии своего сына Степана так же воспитывали?

- Я воспитывала Степана одна, поэтому была и за папу, и за маму. То есть была то строгой, то ужасно его баловала. Вообще надо сказать, что баловать детей - это такое удовольствие. Невероятное! А сейчас я балую своих внуков и получаю ужасные выговоры от своего сына: мол, именно я порчу воспитание его детей. Но я помню очень хорошо, как папа баловал нас. И, наверное, все хорошее, все творческое, все доброе, милосердное во мне от отца, а все жестокое, холодное, равнодушное - это от жизни. Потому что жизнь вносит свои коррективы в воспитание детей.

- В вашей семье принято друг друга критиковать?

- Смотря в отношении кого эта критика. Мою маму трогать нельзя, она совершенно не желает этого слышать. И никогда не желала, потому что она была очень избалована моим отцом. Она была на 34 года его младше, и когда она говорила что-то восторженное или легкомысленное, он всегда так долго смотрел на нее и говорил: «Боже мой, Лидочка, какая же ты мудрая!» Это было отношение взрослого мужчины к молодой женщине. А вот между собой мы с сестрой критически очень настроены. Я ей говорю правду, она мне говорит правду.

- А Степан?

- Все-таки у меня единственный сын, я очень берегу его мужское самолюбие и стараюсь говорить как-то опосредованно. Обращаю внимание на его ошибки, но не в тот момент, когда хочется это сделать, а чуть-чуть подождав. Тут еще дело, в какой форме высказать. Обязательно нужно находить форму. Понимаете, дети совершают ошибки, они идут порой неправильной дорогой, выбирая свой путь. Если мать не является в этот момент тылом для человека, - это неправильно. У многих вообще дети сидят в тюрьмах, но это не значит, что мать должна отказаться от такого сына. Она должна всегда поддерживать.

- Когда Степан сказал вам: хочу заниматься ресторанным бизнесом, - вы его всячески поддержали или сказали: нет, нужно стать актером, продолжать традицию?

- Все было наоборот. Я не хотела, чтобы он стал актером, потому что я видела актеров в театре - это несамостоятельные мужчины. Мужчина все-таки должен отвечать за свою семью.

- То есть актер - это немножко женщина, получается?

- Ну, принято так говорить. Но самое плохое, что актер зависим. Если бы у Степана было бесспорное дарование, я бы, конечно, не возражала. Но он не спрашивал меня, кем ему стать, он сам выбрал эту дорогу, и я уже увидела, что вот он решил стать ресторатором.

"ХОЧУ СОЛЕНЫЙ ОГУРЧИК!"

- Вы сами участвуете в ресторанном бизнесе сына. Для вас это работа, отдушина, способ заработка?

- Это в чистом виде хобби. Вот у меня бабушка была великой кулинаркой, она сама сибирячка, из семьи крупного железнодорожника. Она знала всю сибирскую кухню: пельмени, пироги... Дедушка мой был грузин, и она изучила всю грузинскую кухню. Затем они жили в Китае, где она познакомилась с местной кухней. А после того, как мама вышла замуж за папу, она стала готовить и европейские блюда. У нас было принято воспитывать детей умеющими готовить, вязать, шить, писать стихи, знать языки... Никогда не знала, что из этих умений мне пригодится в жизни, но выяснилось, что пригодилось как раз умение готовить. Я получаю удовольствие от этого. Но, поймите правильно, я не стою, не чищу картошку, всегда есть кому сделать черную работу. Я творю эту еду.

- Сыну, кстати, нравятся ваши блюда?

- Да. Он всегда, когда дегустирует что-то, спрашивает: «Мама делала?» И он это может отличить уже.

- Сейчас вы не стоите у плиты и не делаете черную работу. А раньше?

- А раньше приходилось. Но тогда этой работы было меньше, потому что продуктов было раз-два и обчелся. И мы менялись рецептами, ходили друг к другу в гости, переписывали - тетрадка даже сохранилась, где я писала бабушкины рецепты. И надо сказать еще обязательно о том, что потрясающе готовила Наталья Петровна Кончаловская, мама Никиты Михалкова, моего первого мужа. Она была высокой кулинаркой, она знала и русскую кухню, и французскую кухню, и многому меня научила.

- Российская публика сегодня дозрела до утонченной кухни?

- Знаете, для меня это большая загадка. Допустим, если бы мне кто-то сказал лет пять-шесть назад, что в России, северной стране, где привыкли к хорошей плотной еде, к водочке, к селедочке, к пирожкам, все будет заполнено суши-барами, я бы не поверила. Но, тем не менее, с удивлением замечаю, что едва ли не каждое второе кафе - это обязательно японская кухня. И там полно народу! Парадоксально все это.

- Ваши личные предпочтения, надо полагать, лежат где-то в области гастрономических изысков?

- Вовсе нет. Я вообще считаю, что наша эрогенная гастрономическая зона находится в детстве. Потому что, когда вы очень голодны, вы ж не говорите: эх, сейчас бы я съел ризотто с чернилами кальмаров, правильно? А говорите: "Сейчас бы борща с котлеткой". Или: "Хочу соленый огурчик". То есть вы помните то, чем кормили вас в детстве. И я тоже очень просто отношусь к еде.

- То есть диет не признаете?

- Нет, диеты - это отдельный образ жизни. Если вдруг чувствуешь себя плохо, тогда нужно сесть и продумать свою диету. Вот американские звезды сидят на этих диетах почему? Потому что им готовят повара. Она может повернуться и сказать: "Я хочу есть". И ей тут же принесут все сбалансированное, потому что за ними повсюду ездят специально обученные люди. У нас такого нет, нужно пойти и что-то диетическое приготовить. При такой насыщенной жизни, как у меня, времени на это нет. Я лучше внукам сказку почитаю.

"ЗАЧЕМ МНЕ СКРЫВАТЬ СВОЙ ВОЗРАСТ?"

- Внуки радуют?

- Это вообще отдельный разговор… Моей старшей внучке Александре 17 лет, она учится в МГУ на факультете истории искусства. Это уже другие взаимоотношения - у нее своя жизнь, огромная загруженность в университете. Там уже другой способ общения - она переписывается эсэмэсками со своими друзьями, и ты в эту эсэмэску не встрянешь. Но я ею восхищаюсь. В нашей семье и по линии Вертинских, да и по линии Михалковых, не было ни одного человека, кто бы хорошо учился. Зато потом все наверстывали, жадно впитывали знания. Вот и она такая же. А малыши, Вася и Петя, два моих младших внука, конечно, требуют большого внимания, потому что это воспитание характеров идет. И мне кажется, что в воспитании характеров обязана присутствовать бабушка.

- Такое понятие, как семья, для вас не абстракция? Ведь разные семьи бывают. Где-то просто они номинально являются семьей, но это совершенно не повод для того, чтобы встречаться, пересекаться, вместе отмечать праздники…

- Конечно, мы не какой-то клан. Я думаю, что люди, которые объявляют свою семью кланом, они немножко врут. Потому что я не верю, что сейчас существует такой семейный образ жизни, когда все поколения могли бы сопрягаться или прислушиваться к тому, что говорит старшина в поколении. Такого на сегодняшний день я не видела ни в одной семье. Что касается моей семьи, то я знаю, что если судить Степана по частоте звонков, то он самый плохой сын на свете. Потому что он может мне не звонить неделю, а порой даже две. Но я всегда знаю, что, если я ему позвоню и если мне что-то нужно, он моментально будет этим заниматься. Семья - это те, кто приходит к тебе на помощь. Необязательно они должны сидеть и вместе обедать за одним столом.

- Но ваш день рождения, который будет 19 декабря, - это повод для того, чтобы собраться всем вместе?

- Я размышляю. В прошлом году прогремел мой юбилей - 65-летие. Честно говоря, там уже были все: и семья, и друзья, и любящие меня люди. Это было так все здорово, что я не уверена, что одолею в таком же масштабе еще один день рождения. (Смеется.)

- Вы так легко, без кокетства сказали - 65-летие…

- Ну что ж мне скрывать свой возраст, когда он в энциклопедии есть.

"ВАЖНО ВОВРЕМЯ УЙТИ"

- Вы сказали, что все жестокое и холодное в вас - от жизни. А в какой момент жизнь внесла в ваш характер эти коррективы? Вот только что была девочка Настя Вертинская, а потом - раз…

- Как ни странно, это был не кинематограф, потому что там я сниматься начала довольно рано, с 15 лет. Кино стало для меня своего рода инкубатором, потому что там обо мне все заботились, беспокоились, чтобы я была здорова, красива, не хворала, хорошо сыграла. В театральном институте тоже была вольница. Такой период, знаете, когда ты немножко сачкуешь, потому что пока еще не готов никем стать.Там перед тобой сидит не взыскательная публика, а педагоги, которые тебя растят. Самостоятельные шаги и такая встреча с жизнью начинается, когда выходишь в люди. А эти мои первые университеты - это был театр «Современник». И вот там никто меня не оценивал, как какую-то звезду или там суперактрису. Там просто меня взяли и поставили в массовку сразу же. Это тоже был хороший момент, потому что в массовке очень комфортно, ничего не надо делать, кроме того, что делают все. Но наступает день и час, когда ты говоришь: нет, это я стою на этой сцене, я уже хочу сказать свое слово. У меня были неудачные роли, расстройства, драмы, но были и хорошие работы, удача, успех. То есть ты проживаешь эти взлеты и падения и уже самостоятельно набиваешь себе шишки. Так и становишься актером, понемногу ожесточаясь.

- А насколько важно не проспать момент ухода со сцены?

- Очень важно. Я вот сейчас официально безработная. (Смеется.) Ни в театре, ни в кино я не занята. Да и не очень хочется, если честно. И еще больше укрепилась в своей правоте совсем недавно, когда посмотрела по телевизору, во что превратилась одна очень известная и талантливая артистка... Это просто шок, посмешище. Надо вовремя сказать самой себе "стоп", чтобы не стать похожей на нее. Я все-таки хочу, чтобы публика запомнила меня совершенно другой. И для этого совершенно не нужно цепляться за неподходящие роли, светиться где-то. Мне того уровня народной любви, который есть сейчас, хватает. Больше не надо.

Полную версию интервью слушайте в эфире радио "Комсомольская правда" (97,2 FM в Москве) в субботу, 11 декабря, с 13 до 14 часов.