Галина Щербакова: «После смерти Шукшина Лидия Федосеева хотела уйти в монастырь»

Через несколько недель в издательстве «Эксмо» выйдет книга мемуаров Галины Щербаковой, автора знаменитой повести «Вам и не снилось» и одной из самых успешных писательниц 90-х годов. Сборник нехудожественной прозы писательницы подготовил к печати супруг Галины Николаены Александр Щербаков. С его разрешения «Комсомолка» публикует фрагмент из этой книги, посвященный воспоминаниям Щербаковой об актрисе Лидиии Федосеевой-Шукшиной, с которой она подружилась на съемках фильма «Вам и не снилось».

«Я ПЕРЕДОИЛА ВСЕХ КОРОВ СОВЕТСКОГО СОЮЗА»

Проходили пробы к фильму «Вам и не снилось»...— А как вы относитесь к Шукши­ной?— спросил Фрэз. — Если предложить ей роль Веры?

Я уже знала: всякая актерская про­ба — для меня мука. Мне хочется, чтоб играли все, даже те, у кого совсем не получается. И я стала говорить сразу, до прокля­тых проб, что она нам не подходит. Фи­зически.

Наша, мол, героиня хоть и пол­ная дама, но все-таки ленинградка, го­родская косточка. Шукшина же — де­ревенская красавица, от сохи, от коро­вы, одним словом, из другой оперы. Все это я выпалила из-за жестокости проб, хотя ничего против актрисы не имела. Более того, робела перед ней — вдовой Шукшина.Но слова — словами, а мысленно, в душе, я уже потихоньку примеряла на нее роль.

Мне то нравилось, то нет. Напри­мер, смущала красота. Моя Вера — женщина тусклая, эта же... С такими, не любя, не живут. Однажды вдруг успокоилась. Чего маюсь? Актриса не дура, ни за что на отрицательную роль не согласится.

Так ясно услышался ее отказ, что просто легко стало. Она и не подходит, и откажется, и никто никого не обидит.Шукшина же, к моему удивлению, просто вцепилась в сценарий. Она ска­зала так:- Все, хватит! Я передоила всех коров Советского Союза и хочу в кино совсем другого. В конце концов — по­чему все время деревня? Я ведь ленинградка, городская косточка!Клянусь, я не помню больше ни од­ной актрисы, пробующейся на роль Ве­ры. Были ли они? Видимо, были... Но я продолжаю слышать этот голос, в ко­тором уже набухала трагедия, хотя он еще был привычен для всех

.Шукшина невероятной прочности пу­повиной связана со своим голодным детством. Детство было нищим. Но тут не ска­жешь — все жили плохо. Семья Фе­досеевых жила хуже плохого. Один кор­милец, четверо иждивенцев.

У кормиль­ца сумасшедшие деньги — 700 старыми. Кормилец выпивал. Надо было сводить концы с концами — они не сводились. Маленькую Лиду лепил коммунальный демократизм, в кото­ром все общее, но и все чужое тоже. ...Ее позвала к себе одноклассница. Уже не помнится, зачем. И с Лидой случилось — скажем так — Ошеломле­ние.

Пусть будет с большой буквы. То состояние было весьма великим. Оказывается, точно такую квартиру, как у них, в которой живет шесть семей, может занимать одна семья из трех человек. Зеркало, натертый пол, небрежно ле­жащие, детские красные перчатки. Нереальный мир. Его хотелось потрогать руками. Она взяла перчатки.— Я их украла. Вот украла — и все,— рассказывает она, и два горячих пятна вспыхивают на ее щеках. — Ну, не знаю, зачем. Не знаю...

«РАЗВЕ ТЫ НЕ УМЕРЛА?»

Потом, уже в институте, секрета­рем комсомольской организации будет Вася Шукшин, и она шарахнется от него. Откуда было ей знать, молодень­кой, что ничего не могло быть общего у этого парня с теми, кто ее не прини­мал в школе. Что он был из «ее коман­ды». Но внешняя суровость и зани­маемая должность сделали свое дело.— Я его терпеть не могла!Рубежным годом стал шестьдесят четвертый. Ее пригласили сниматься в фильме «Какое оно, море?». Уже пе­ред самым отъездом на съемку узна­ла, что будет играть в паре с Шукши­ным. Передернулась.

Нет, конечно, были уже «Два Федора» и «Живет та­кой парень», но было и то воспоми­нание, институтское, от его секретар­ской должности. Не тот он был человек, чтоб она могла ему обрадоваться.Вечером группой сбились в купе, пе­ли, смеялись. Шукшин пришел к ним из вагона СВ. Он был уже на другом уровне кинематографического суще­ствования.-

Что-нибудь почувствовала?

- Абсолютно ничего! Он опаздывал на поезд и бежал по перрону совершен­но дурацки... Он вообще бегал смешно... Ему это не шло... Посмотрела — мужик бежит не по-людски, а в карма­не зубная щетка. Мне все ясно... Потом пришел в купе... Мы пели... Он сел и замер... А когда я запела...- Ты?- Это ты ему понравилась. Пою­щая...- А что?- Ты ведь только во «Взятке» по­ешь... Там от твоей поющей Оловянниковой мурашки...- Здрасте! Хорошо же ты меня зна­ешь! Я все время пою... Я просто без этого не могу. И Вася внутренне фильм всегда начинал песней.

В купе я пела «Калина красная, калина вызрела...».- «Я у залеточки характер вызна­ла...» Раздирающая душу история...- Тогда была модная... Вася ее лю­бил...- Не без того... Всю ночь проговорили. Вернее, я говорила, а он слу­шал. Все до мелочей расспросил...Тут все сошлось. Его просто уни­кальный интерес к человеку, к его ду­ше, ее «невыговоренность» — некому было. У каждого за плечами было мно­го чего наворочено. А прильнул бы Шукшин .к дистиллированной барыш­не?

А рассказала бы Лида другому все в подробностях, вплоть до «я тебя ненавидела»?Какой она пришла к Шукшину? Аб­солютно неустроенной. Быт, профес­сия, состояние души — все было на нуле. И вниз катиться было легче и привычней. Он ей сказал: «Ну, все... Возьми деньги, купи что там надо и оставайся». Она пошла и купила матрац, подушку, белье. Он ведь был почти богач. Имел кооперативную квартиру в Свиблово. Спали молодые на полу. Но какое это имело значение?«С подушки» начался самый пре­красный период в ее жизни, самый наполненный, самый щедрый... Но это из сегодняшнего дня, озирая и анализируя. Ее же убивала и неуверенность в обретенной крыше — жили-то «не­венчанные». И то, что работы так и не было... И то, что Вася тогда еще пил. Она знала, что это такое. У нее пил отец. Вроде получалась повторяемость жиз­ни, от которой ни-ку-да! Но уже пони­мала — ночью на кухне работает та­лант, убить хотелось дружков, кото­рые гремели в прихожей бутылками. Жизнь шла комковатая, неоформлен­ная.Через три года кто-то из однокурс­ников при случайной встрече задаст ей простодушный вопрос:- Ба! Это ты? Разве ты не умерла?

«АГРАНОВИЧ ВЕРНУЛ МЕНЯ С ТОГО СВЕТА»

Рядом с ней жил воистину большой писатель. И прекрасный режиссер. И божьей милостью актер. Этого было уже слиш­ком много для одной семьи. И она готова была сама отступить. Уйти в тень. Стать помощницей. Ничего обидного, ничего! Артисткой она уже побыла... — Вася ведь, в сущности, и не знал, что я могу, а чего не могу. Я на пробах к «Печкам-лавочкам» так волновалась, что у меня от сжатых пальцев на ла­донях остались синяки. Я показала Васе, а он смеется: «Дурочка! Ну все же хорошо!»Все самые дорогие шукшинские мыс­ли читались ею с горячего пера. Свой­ство же ее природы таково, что она пропускала все сквозь себя. Она первая на земле понимала, восхищалась его прозой. И это надо было ему, и гонимо­му из редакций, и отвергаемому по разным «объективным» причинам, нужно, как хлеб, как воздух. Она продлевала его короткую жизнь.Она фантастически образовывалась и развилась за это время. «Фе Ли Ни», — написал ей в шутку Василий Макарович на книжке.Как ей потом это все пригодится, по­надобится! Мудрая жизнь будто знала, что ей надо иметь запас и любви, и похвал, и знаний, что придет трагедия, и покажется, что кончилась жизнь, что ничего, ничего уже не может быть в бу­дущем.«Лежала, как мертвая»,— вспоминает ее мама о том страшном октябре 1974 года.— Не как, а мертвая, — твердо гово­рит Лида.— Все было кончено.

Я даже думала о монастыре.Спасение — как спасение это осозналось много позже, потом, — пришло прозаически в образе бывшего однокурсни­ка Сергея Никоненко. Сергей собирался снимать фильм «Трын-трава» и считал, что никому, кроме Шукшиной, не сыграть героиню. Он пришел падать ей в ноги.— Я ему до смерти буду благодарна. Но сначала я решила, что он спятил. Какая роль? Какая съемка? Про что он говорит? А он, как панфиловец, стоит — и ни шагу назад. Был разговор двух ненормальных...Лида вернулась из смерти. Надо было подымать девчонок, зарабатывать деньги, надо было хлопо­тать о Васиных книгах, одним словом, надо было впрягаться в повозку.До сих пор она с благодарностью вспоминает ту группу фильма. Сережу, оператора Мишу Аграновича, с которым ее свяжут долгие годы сначала предан­ной и нежной дружбы, а потом и любви.— Может, про это не надо? — спрашиваю.Задумалась. Нахмурилась.— Но ведь это правда? Правда! Так, как он мне помог, никто не помог. И с девчонками, и в смысле ума... Он меня вернул с того света. Совсем.— Гордо. С достоинством: — Из своей жизни ничего нельзя выбрасывать. Это нечестно. Что было — то было. Хорошее — тем более. А что скажут — пусть скажут. Но Миша — это Миша. Это кусок жизни. Я ему за все-все вовек благодарна буду. Тем более, что уже и отговорили. Обсудили-осудили. Только что не камнями... Ну, что там у нас дальше?

«ЕСЛИ БЫ ВАСЮ ПОХВАЛИЛИ РАНЬШЕ, ОН БЫ ДОЛЬШЕ ПОЖИЛ»

— Скажи — вот уже середину жизни перемахнула, — состоялась она, твоя жизнь?— О да! О да! О да! Слава тебе господи... Все сбылось. Все!— Так уж и все?Хмурится. Твердо:— Все. Я актриса. У меня был Вася. Дочки. Мама. Знаешь, конечно, если совсем честно... Мне не хватает образования... Я мало знаю... — Начинает заводиться: — Вот это плохо. Ужасно! Просто никуда не годится! Вот этого я стыжусь. Не-знания...Наше время родило еще одного заме­чательного урода — нестыдливость. Мо­жет, в иерархии пороков это и не самый большой грех, но то, что он заметный, — это точно. Заметили, как нестыдливо те­перь совершается хамство? Ошеломля­ешься и не знаешь чем. Хамством ли или вот этой самой упоенно проявлен­ной нестыдливостью?...У нее целая теория:— Если бы Васю хоть кто-нибудь по­хвалил чуть раньше, он бы дольше прожил. Людям надо говорить хорошие сло­ва... Людей надо хвалить. Как нас, ниче­го не умеющих, хвалил Герасимов. И мы - точно, точно! - делались лучше, талантливей... Нет, объясни мне, почему сейчас все друг друга ненавидят? Все злые? Жизнь такая? Какая такая? Пло­хая, жестокая? Так она еще сколько бу­дет такая? Передушим друг друга? Передушим... Дураки! Конечно, добро — это трудно. Но зла-то, зла можно не де­лать? Это не я. Это Вася говорил. Пра­вильно говорил.— Он еще говорил: «Что я — идиот, всех подряд любить? Или блаженный?»

Задумалась.— Любить, конечно, всех, может, и не надо. — С вызовом: — Думаешь, я всех люблю? Прямо-таки! Но... Жалеть надо всех... Неправых, может, даже больше... Они не ведают, что творят...- Что про тебя еще сказать?- Скажи, что я хочу вступить в ко­оператив. Мне это дело по душе. Деньги в оборот. Машка скоро родит... Ой, как хочется посмотреть! Девки мои краси­вые, правда? Нет, ты посмотри, посмот­ри... Какая лучше? Ты гадаешь на кофейной гуще? Нет? Зря. Я верю в гущу... Все будет хорошо... Вот увидишь!.. Я давно мечтала о театре-студии име­ни Васи. Чтоб не только его играли, но все то, что и он бы любил, будь жив... Нашу русскую беду, нашу радость...

На­ше неумение ничего путем делать и наш же природный талант, до которого никому нет дела... Так мечтала, так мечта­ла! И пожалуйста. Сбылось. Жора Бур­ков расстарался. Лучше его организато­ра этого дела не найти. Видишь, как хо­рошо!Смотрю материал одного из последних ее фильмов. Пока черновик.

Пока при­кидка. Но сразу набело получаются у нее слова: «Что с нами делается, люди?» Это ей не надо репетировать. Это глав­ная ее тема и ее боль. Что-то будет завтра... Вернее, послезавтра... Завтрашние ее фильмы уже где-то там копируются, озвучиваются и так далее... Послезавтра, послезавтра... Пусть она успеет сыграть то, что ей хочется. Пусть не помешает ей время...