Как чуть не сдали Москву

16 октября - день, который лег в историю Великой войны как исполненный молчаливой драмы: в зловещей тишине Москва стремительно пустела, а враг, казалось, неотвратимо приближался к ней. Леонид РЕПИН, наш обозреватель, вспоминает о тех далеких днях.

Бежали все

16 октября 1941 года я был еще маленьким, обладал двумя коротенькими ножками и такими же коротенькими мыслишками. Коротенькие ножки не позволяли ходить вровень со взрослыми, а коротенькие мыслишки не давали понять, что происходило вокруг. Но память мертвой хваткой вцепилась в те далекие дни. Даже против воли и против желания.

Помню внезапно необыкновенно обезлюдевший город. На Люсиновке, по которой мы с матерью шли в сторону Даниловского универмага, люди отчего-то встречались очень редко, и все шли очень быстро, обгоняя нас, шли или бежали. Изредка проезжали машины, громыхая и дребезжа по булыжной мостовой. Я не знал, куда и зачем меня мать вела, но скоро мы оказались внутри Даниловского универмага. Он был совершенно пустым. Только две женщины торопливо разбирали витрины, уставленные всякой посудой. На нас они бросили случайный, скользящий взгляд.

Мать подошла к ним, достала из сумочки деньги. Потом взяла с витрины небольшую фарфоровую вазу в поперечных красных полосах, и мы пошли домой. Мать сказала мне, что давно мечтала об этой вазе и даже ходила не раз, смотрела, не купил ли ее кто-нибудь.

Потом, спустя много лет, я понял, что она купила вазу в полной растерянности: не знала, что делать, когда вокруг все бегут. Нам-то бежать было некуда. И не к кому.

Не столица, а минное поле

Не сразу это стало понятным: в тот октябрьский день 41-го года Москву ждала судьба Москвы в 1812-м - началось повальное всеобщее бегство. В двенадцатом году москвичи поджигали свои дома, чтобы не достались врагу, а в ночь на 16 октября 1941-го были спешно заминированы заводы, институты, склады, учреждения, мосты, магазины и даже Большой театр. Ждали только приказа, чтобы стереть большую часть города с лица земли.

Люди на предприятиях, готовящихся к эвакуации, получали полный расчет и трудовые книжки. Многие тщательно ­жгли свои партийные билеты.

Все вокзальные площади забиты народом. Царил хаос. И только на перронах, оцепленных частями НКВД, полный порядок. Но туда пропускали только по специальной бумаге, выданной на работе.

- Утром 16 октября мне позвонил начальник Генштаба маршал Шапошников и передал приказ Сталина всем органам тыла немедленно эвакуироваться в Куйбышев, - писал в воспоминаниях начальник тыла Красной Армии Андрей Хрулев. Ставка должна была согласно тому же приказу переехать в Арзамас. Для вывоза Ставки мне было приказано срочно подготовить спецпоезд.

В тот же день с раннего утра началась эвакуация Генштаба, военных академий, иностранных посольств, наркоматов. Поезда один за другим направлялись в сторону Горького. Все дороги, ведущие на восток из Москвы, были запружены, и поток двигался со скоростью пешехода. Вывозили москвичей и суда - потому пробки были даже на реке.

Аэростат противовоздушной обороны у стен Большого театра. Их были сотни по всей столице

И тишина...

После ночи на 16 октября метро не открылось, стояли трамваи. На улицах заметнее стали черные служебные «Эмки», а автобусы куда-то внезапно исчезли. По набережным Москвы-реки на равном расстоянии друг от друга возвышались на привязи колбасы аэростатов. С ­наступлением сумерек они беззвучно возносились в небо. И всеобщая, оглушительная тишина. Такой тихой Москва никогда еще не бывала.

Тогда мы этого не знали, конечно, но утром 16 октября Сталин на своем бронированном «ЗиСе» проехал по улицам опустевшего города и увидел, как он изменился. Нахмурившись, вождь смотрел, как из магазинов выносили муку, колбасу, бумажные пакеты с крупами, в авоськах - консервы. Многое раздавали бесплатно.

- Не помню, как я оказалась в Столешниковом переулке, - рассказывала Валентина Берзина, машинистка НИИгипрохолод. - Улица Горького была совершенно пуста, а тут полно народу, и все чем-то в спешке торгуют с рук. В основном пытались продать ювелирные изделия, всякий антиквариат, редкие книги… Отдавали почти даром, но я не видела, чтобы кто-нибудь что-то купил…

В тот же день, 16 октября, заговорило долго молчавшее московское радио. Диктор объявил, что Москва находится в угрожающем положении и всем жителям города предлагается эвакуироваться - кто как может. Сообщалось также, что единственная более-менее свободная железная дорога - Ярославская, а доступная автодорога - шоссе Энтузиастов. Вперед, энтузиасты…

Колебания вождя

В том отчаянном постановлении Госкомитета обороны, которое не прозвучало по радио и не опубликовалось в газетах, был один пункт, где говорилось и о самом Верховном: он должен покинуть Москву 16 октября. Само собой разумеется, что именно этот пункт содержался в строжайшей тайне: стоит народу только узнать, что великий и могучий бежит из столицы, как заколеблется вера в победу. Сталин, конечно, это понимал. И хотя колебался сам, не решив окончательно - ехать или не ехать, все же склонялся к тому, чтобы остаться. Что в конце концов и сделал.

Но слухи о его отъезде все-таки просочились в народ. Вот тогда-то и вспыхнула паника.

Поздним вечером 15 октября Сталин поехал в военный госпиталь, что на Петровско-Разумовском, куда незадолго до того привезли раненого генерала Еременко, командующего Брянским фронтом. А затем отправился на Ближнюю дачу. Ворота там были закрыты, а выбежавший комендант доложил, что все заминировано. Сталин приказал, чтобы ему приготовили маленький домик, где он будет работать всю ночь, а дачу - немедленно разминировать.

Кремль к тому времени уже превратили в крепость: открытыми оставили ворота только в Спасской башне, а все остальные заложили камнями и бревнами.

Немцы - в Химках!

На всех стратегических направлениях, ведущих к Москве, шли жесточайшие бои. Красная Армия оставила Калугу, Вязьму, Калинин (Тверь). Немецкие танки в любой час могли появиться у стен города. Но появились... мотоциклисты. Утром 16 октября они ворвались на мост в Химках и лицом к лицу столкнулись с ротой советских танков. Наши приняли их за своих разведчиков. Но, получив в подарок несколько пулеметных очередей, ответили пушечными залпами, не оставив от фашистов и мокрого места. Так закончилось самое глубокое за всю войну проникновение немцев в Москву. От неожиданности случившегося они и сами опешили.

И пришел спаситель

Обороной Москвы с вечера 11 октября руководил Георгий Жуков. Через день ему позвонил Молотов, зам. председателя Государственного комитета обороны, и, угрожая расстрелом, приказал любой ценой остановить врага.

Спаситель столицы - Георгий Константинович Жуков

Фото: РИА Новости. Перейти в Фотобанк КП

Жуков тогда заявил:

- Не пугайте меня, я не боюсь ваших угроз. Я еще полностью не разобрался в обстановке, не до конца знаю, где что делается…

В ответ Молотов снова повысил голос и стал говорить в том же духе: как же это так, не суметь разобраться за двое суток! Я ответил, что, если он способен быстрее меня разобраться в положении, пусть приезжает и вступает в командование фронтом. Он бросил трубку…

Жуков был единственным человеком в сталинском окружении, который мог наладить оборону Москвы.

Лишь 19 октября москвичам объявили, что столица переходит на осадное положение. Появление на улицах без специального пропуска с 12 ночи до 5 утра запрещалось. Один из пунктов постановления Госкомитета обороны гласил: «Нарушителей строжайшего порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте». Текст этого постановления вывесили на тумбах и на стенах домов.

Казалось, черные дни Москвы не скоро закончатся. Но уже в ноябре началось контрнаступление, переломившее ход всей войны.

Москва выстояла.

Пережила минувшие десятилетия и фарфоровая ваза, которую мама купила в тот черный день. Когда я смотрю на нее, в памяти снова всплывает огромный молчащий город...

Выпуски «Комсомолки» за военные годы смотрите здесь!