«В уме моем мысли галдят, как бабы на молотьбе»

Грачева: Ну что, Варсегов? Прошел уж год с ПИФом, и впереди — только подведение итогов. Правда, думаю, на нашем форуме год этот был — за два. Буйный такой проект оказался. Но зато наши писатели сразу такую закалку прошли, что им теперь никакие критики не страшны.

Знаешь, я сейчас вспомнила, как сама свой первый рассказ написала. Назывался он «Пуговица». А дело было так. Я, студенточка, стояла в сумерках у Большого театра. Рядом суетилсь какие-то телевизионщики с камерой. Ловили прохожих и что-то у них спрашивали. Я мерзла на ветру в новеньком легком пальтишке, сшитом в ателье по иностранному журналу, и зло думала: «Ну почему они свои вопросы одним идиотам задают? Бред сплошной. Какой-нибудь Иван Иваныч Пупкин выкладывает на всю страну свои дурацкие мыслишки. А ведь за те эфирные две минуты сколько всего можно умного сказать! Самого важного, главного! Это же такая трибуна! Можно просто потрясти народ, да и всю жизнь нашу изменить!»

И тут моя физиономия вдруг озаряется искусственным светом. И под носом у меня оказывается микрофон. И корреспондент мне говорит: «Извините, девушка, мы проводим телеопрос. Сейчас у нас гласность. Скажите, пожалуйста, что вас больше всего возмущает? И что надо сделать, чтобы жизнь наша улучшилась?»

У меня — глаза на лоб. Сто-о-олько сказать хочется! Только не соображу, что именно. Лезут идиотские мысли: «Хорошо, что в новом пальто! Хоть выгляжу прилично!» Стою, кручу на нервной почве пуговицу. Кручу, кручу... И пуговица вдруг — рраз — и оваливается! И я эту пуговицу показываю, пока думать продолжаю, и пытаюсь пошутить: «Пуговицы вот пришивают у нас — руки оторвать! Даже если все по иностранным выкройкам, из импортного материала, на заграничной машинке....» И тут свет гаснет. И камера от меня отдаляется. Я за этой камерой тянусь и ору: «Погодите! Я же ничего не сказала еще!» А корреспондент меня успокаивает: «Да ладно, хватит, записалось, слава богу! У нас все равно техника вырубилась. Отечественая. Нам еще как новую выдали, так сразу контакты не в порядке были...»

Вот тогда я дома и написала рассказ, но закончила его на «...руки оторвать!». Про такого «народного критика» Ваню Сударева, который все мечтал сказать «главненькое», а когда дошло до дела, так вспомнил только про пуговицу. К моему удивлению, рассказ напечатали в московской газете.

Варсегов: Я тоже со времен перестройки сердит на телевизионщиков. Бывало, пригласят в студию, но только начнешь что-то умное говорить, так затыкают тут же своими глупостями. Или же вырежут самое умное. Так я им отомстил однажды. Прилетел как-то в Петропавловск-Камчатский, а там рыбаки бунтовали на площади. Просили денег, жилья и прочего. Ну, телевиденье центральное там вокруг крутилось. Меня с бородой за рыбака приняли. Подходят, наводят камеру, спрашивают, чего я тут добиваюсь? А я и давай энергично руками размахивать. «Пашем, - говорю, - как проклятые, не щадя здоровья и жизней по штормовой пучине! Неделями жен и детей не видим! А плОтят чо?! На похлебку едва хватает!»

Ну, и что-то там в этом роде нагородил. На другой день по новостям это крутят. Знакомые потом удивлялись - мол, мужика с Камчатки показывали, ну прям на тебя похож, не отличишь!

А про первые рассказы свои даже и поминать не хочется. Они по мнению советских редакторов были безыдейными, бездуховными и бессмысленными. Потому я нигде еще не печатал своих рассказов, а начал путь свой в литературе сразу с тренерской работы на ПИФе, ставя, так сказать, на крыло косяки наших народных писателей и ведя их в большое творчество за нашим пифовским дельтапланом.

Грачева: Вот не надо лучше сейчас про дельтаплан! Того гляди, своим косяком журавлиный клин заденешь. Лучше уж того... пешком веди. Лесами. Ты у нас, конечно, вожак авторитетный, но и стая подобралась не слабая. Вот, например, один из сегодняшних авторов, поэт и писатель Дмитрий Алексеевич Пентегов. Серьезный, между прочим, товарищ — в сети его воспоминания «зоновские» взахлеб читаются. А главное, что он на всю страну известен! Знаешь, чем? Написал «Оду тамбовскому волку». Ее каждый приличный житель тамбовщины за чаем читает. Ты только не падай, Варсегов, но, оказывается, есть такие конфеты - «Тамбовский волк». Вкусные очень. И под крышкой каждой коробки — вот эти строки Дмитрия Алексеевича в стиле Державина:

«О волк губернии Тамбовской!

Среди раскидистых древес

Ты, будто страж земли отцовской,

Обходишь всенощно свой лес».

Эти же его слова навечно высечены — а вернее, вырезаны — и на дереве, на постаменте памятника тамбовскому волку на трассе М6.

Автором текста на постаменте значился... Державин.

И тут такая была история! Сначала на этой скульптуре, установленной лесхозом «Хоботовский» на границе Мичуринского и Первомайского районов Тамбовской области, подпись под стихами была вырезана такая: «Г. Р. Державин». Но через два года истинный автор отправил-таки письмо директору лесхоза Евгению Петровичу Шишкину, и подпись поменяли. И правильно: Гавриле Романовичу славы хватает, нечего с последнего волка шкуру драть! К тому же, неизвестно, благословил ли бы старик Державин такую инициативу лесхоза «Хоботовский», или просто так, молча, сошел бы в гроб.

Автор стихов у скульптуры тамбовского волка

Так что, лучше, Варсегов, все-таки лесом пойдем. Хоть никто не тронет по ПИФовскому блату: волк тамбовский — он и другим волкам товарищ. И оценки нашему поэту советую я поэтому ставить повыше. Ну, на всякий случай...

И давай сегодня, Варсегов, вообще напоследок расщедримся, не будем «мерить судом и мерой», а дадим нашим авторам и всем ПИФовцам расслабиться, спокойно почитать и пописать экспромты. Вот, например, эфиопские мемуары есть у нас — так не хочется их сокращать, опубликуем как есть!

Варсегов: Да, сильно про волка сказано! Но меня больше история про Пифиевого кота задела:

«Прижмешь к себе, и слезы тихо капают,

Как молоды мы... двадцать лет назад...»

А еще Мэльс Мустафин какие интересные воспоминания выложил. И как кратко, емко, талантливо!

Соглашусь, что эфиопские мемуары стоят больших размеров. Я только там самое интересное подсократил — про встречу с гиенами. Ну, вынесло автора в этом месте за рамки...

Грачева: А я твое наказание смягчила: про гиен оставила, а вот опасное одно сравнение убрала. Так что, все будут довольны.

Обращаю внимание на то, что в этом выпуске есть и раздел «Из неопубликованного», в котором, конечно, черти водятся... Но оттуда, собственно, мы и выловили сегодняшний заголовок для всего выпуска.

Знаешь, а мне жаль, что писательский наш конкурс кончается.

Варсегов: Что бы ни говорили там злопыхатели, а все-таки ПИФ наш собрал немало творческих ярких личностей, гонимых из прочих литературных стай. И надо бы нам подумать как далее развиваться в работе с народными литераторами. Может на форуме что-то умное нам подскажут?

Грачева: Подскажут, подскажут. Кто бы сомневался. А заодно пусть покумекают, как нам подведение итогов отметить. Уже без оценок, без очередей. Посто бы такой бал устроить — с шутками, историями, загадками. Ну, вроде того, что на Новый год был. Кто «за»? Можно присылать что угодно — любые вещицы, миниатюры - только указывайте в названии писем «ПИФ-Финал», или — «Pif-Paf» Любопытные веселые снимки, карикатуры тоже годятся. А для хорошего настроения начнем нынешний выпуск с потрясающе оптимистичной фотографии, которую прислал нам Илья Посадский - «Сеньор Помидор».

Золотой нам всем осени и золотых перьев!

Итоги выпусков, которые подводит наш неутомимый и скромный писатель Пифагор (он, кстати, готовит к печати свою книжку) можно посмотреть по адресу: http://pif.host56.com

Предыдущие выпуски смотрите здесь.

«Сеньор Помидор»

РАССКАЗЫ

Валерий Медмедев

Господи! Почему…?

Посвящается светлой памяти Сёминой Сашеньки и её родителей

Елены и Андрея, а также Марины Козыревой и Ольги Комендант,

погибших в ДТП 21 июля 2012 года в г. Старая Купавна.

Геннадий работал официантом в престижном ресторане, который славился прекрасной кухней, вежливой предупредительностью хорошо вышколенного персонала. Посетителями были успешные бизнесмены и творческая элита.

Тонко чувствуя настроение человека, официант искренне радовался, когда удавалось вызвать улыбку на угрюмом лице посетителя. Больше всего в работе его привлекала возможность наблюдать людей, изучать их характеры. Геннадий давно обратил внимание на одну постоянную клиентку. Это была молодая энергичная рыжеволосая женщина. Он уже многое знал о Виктории – так ее звали. Работала она топ-менеджером в солидной фирме, была замужем, растила двоих малышей, сама водила машину и за короткое время поменяла две иномарки. Последним её приобретением была «мечта всей жизни» - Land Rower красного цвета, в двести сорок «лошадей». Она любила скорость.

Официант уважал успешных людей и совершенно искренне радовался за Викторию. Он часто слышал, как она в разговорах с друзьями честила «гайцев» - так она называла инспекторов ГАИ. Получалось, что те с завидным упорством преследовали её, и всегда за превышение скорости. «И зачем тогда такие классные и мощные машины?» - нередко возмущалась она.

А одно обстоятельство тревожило Геннадия. Нередко «хорошо отдохнувшие» посетители садились за руль. Грешила этим и Виктория. Но так ведь и до беды недалеко! «Может, о подобном сообщать в ГАИ?» - думал Геннадий. Но всякий раз его что-то останавливало. Вот в Германии, например, каждый добропорядочный немец считает своим долгом сообщать в полицию о замеченных нарушениях. Но то в Германии, а у нас с «синдромом стукачества» не так поймут, да ещё и накостыляют, поэтому у нашего героя дальше переживаний дело не доходило. Да он и сам мигал фарами, предупреждая встречников об инспекторах ГАИ.

В воскресенье Виктория отмечала с друзьями свою «обновку» – чудесный Land Rower. Первый бокал с опущенным в вино ключом зажигания она под одобрительные возгласы друзей выпила до дна. Потом за что только ни поднимали тосты. В общем, дым стоял коромыслом. Геннадий уже немного устал и вообще, день с утра не задался. Раскапризничалась дочурка - никак не хотела отпускать папу на работу. Сейчас он представил, как его встретит жена - как бы поздно он ни приходил с работы, она всегда ждала — и как они подойдут посмотреть на спящую дочурку, так забавно положившую кулачок под щечку, что кажется, Наденька и не спит совсем, а серьёзно задумалась. Геннадий был по-настоящему счастлив и всегда удивлялся, куда только уходила усталость в такие минуты.

Приятные воспоминания прервал возбужденный голос Виктории.

- Двести сорок лошадей! А что, друзья, не запрячь ли?... - предложила она. Загулявшая компания собиралась уходить. Официант по привычке пошел проводить, и увидел, как Виктория садится за руль.

– Куда вы, вам нельзя, - пытался он остановить. Но его не слышали, машина резко рванула с места…. У него мелькнула тревожная мысль: «Не случилось бы беды!»

Через некоторое время зазвонил мобильник. Геннадий ожидал звонка жены, они с дочуркой уже должны были вернуться домой от бабушки.

- Зайчик, вы дома? Наденька спит?» - опережая любимую, начал, было он, но мужской голос прервал его:

- Простите, вы знаете Марию Ивановну Петрову?

- Это имя жены, а что случилось?

- Здесь пьяная на Land Rowerе… Я сам чудом жив, - сбивчиво ответил мужчина.

- Что с Машей? А девочка, дочка, светленькая такая, пять лет, что, что с ними? – кричал Геннадий.

- Увозят... В больницу...

- Господи! Почему? Почему? – простонал Геннадий.

…............................................................................................................................................................

Иван Варма (Москва-Хургада)

Иван Варма

Гуппёшки пряного посола

Взрослым хорошо, они не ждут, а идут и берут. А я ждал и думал, что, как обычно, какая-нибудь досада помешает мне. У меня всё было готово для аквариума. Была банка с отстоянной водой, на её дне лежали кусочки розового полевого шпата и белого кварца. Элодею и улиток дали знакомые ребята, а вот лишних рыбок ни у кого не оказалось. И вот Васёк сказал, что может дать пару гуппёшек. Мне нравились эти рыбки, особенно самцы с их яркими длинными хвостами. Гуппёшки быстро плодятся, и хотелось помечтать, как у меня в аквариуме заживёт рыбья семья. Но я не думал об этом, гнал такие мысли, чтобы не спугнуть удачу.

Этажерка, где стоит банка для рыбок, - мое самое любимое место в квартире. Здесь на полках разные коллекции. Вот кварц, вот кристалл граната, вот окаменелые акульи зубы и позвонки рыб — им десятки миллионов лет! А вот приколотые иголкой к картонке скарабей, майский жук, и ещё бронзовый жук. И папка с гербарием. И географическиий атлас, где между страниц с Анапским полуостровом лежат деньги, которые мы с мамой накопили на отпуск.

Через неделю мы должны были уехать к морю и к походам по горам и по степи. У нас, в Учкудуке, тоже есть горки, они гранитные и невысокие, а вокруг - пустыня. Наше любимое место в горках, около деревца джиды. Недавно мы на одной из вершин сложили тур - там, где я нашёл кристалл граната. Кристалл темно-бурый, весь в мелких каверночках, но идеально огранённый. Я пытался сосчитать, сколько у него граней, но всё время сбивался. Уже прошёл целый час после назначенного времени, когда должен был бы прийти Васёк, и я решил сам отправиться к нему.

- Аквариум не у меня, а у брата, - начал объяснять Васёк, - а брат живёт в бараках, за городом. Может быть, завтра?

«Ну вот, - подумал я, - началась досада. Я так и знал!»

- Давай сегодня! Чего до завтра ждать?

Васёк неожиданно быстро согласился и добавил: «Мне еще надо…»

В прихожей он подошел к матери и что-то стал просить у неё. Она сердито закричала: «Нет! Я же тебе уже говорила!»

Я никогда не был в той части города, где люди жили в бараках. Мы зашли в один из них и по тёмному коридору добрались самый его конец. В небольшой комнате сидели какие-то парни. У стены стоял накрытый стол с водкой, а один из парней держал в руках финку с пёстрой наборной рукоятью и изредка ловко провёртывал её в между пальцами. Прямо около двери сидел другой парень, с вытянутой ногой в гипсе, с костылём и с рыжей меховой шапкой в руках. Он смеялся, сверкая золотым зубом, и весело говорил большому парню в середине комнаты: «Лось, ну, зачем тебе меховая шапка в июле в пустыне? Ты что, бабай?»

А большой канючил: «Михась, ну кончай, ну, отдай шапку...»

Совсем маленький щенок потешно рычал и грыз конец костыля. Михась кивнул на Лося и сказал, обращаясь почему-то ко мне:

- Он не знал, что с ним случится этот случай!

И вдруг протянул мне шапку:

- На! Бери! Она дорогая!

- Я... за рыбками.

- Рыбки, говоришь?

В этот момент щенок наделал лужу и Михась начал кричать на Васька, тыча в щенка пальцем:

- Ты зачем мне этого ублюдка подсунул? Я тебе говорил, что удавлю его, если не заберешь? Говорил? Не забрал?

Михась придавил щенка к полу. Щенок какое-то время ерзал лапками, скулил и быстро затих. Михась убрал руку, щенок не двигался. Я вышел, у меня навернулись слёзы, и я пошёл не домой, а за город, в пустыню - не мог я вернуться к пустой банке с водорослями и улитками. В пустыне всегда горьковатый запах от растений и всегда много живности: то, задрав хвост, перебежит ящерица-круглоголовка, то как бешеная затрещит крыльями, вылетит из под ног саранча, то, как кенгуру, прыгают тушканчики. А черепах уже нет, они зарылись в норы - спрятались от жары.

Только я вернулся домой, как в прихожей раздался звук открывающейся двери и голос мамы:

- Помоги мне!

Я вышел в прихожую и не поверил своим глазам: мама держала полиэтиленовый пакет с водой. Там были два оранжевых меченосца, еще две плоские черные рыбёшки, а между ними бродили три неона. Я не сводил глаз с этого богатства. Назавтра я целый день не отходил от банки с рыбками. Позвонил Васёк и я позвал его посмотреть. Васёк принес целый десяток гуппий, правда все они оказались невзрачными самками. Гуппии стали гоняться за другими рыбками и обгрызать у них плавники, так что пришлось отсадить их. Они, когда-то такие долгожданные, сейчас напоминали мне оживших килек с витрины магазина. Позвонила мама и попросила сходить за хлебом и за картошкой. Я оставил Васька любоваться рыбками и побежал в магазин. Когда вернулся, Васёк заторопился и ушел.

Через два дня мы с мамой обнаружили, что все отпускные деньги исчезли. А я надел сандалии и топтал брыкающихся гуппёшек на дне ванны и все повторял: «Он не знал, что с ним случится этот случай». Потом я собрал их в пакет, выбросил в мусорное ведро и замыл ванну.

Но мы все-таки поехали к морю. Деньги прислал папа, и мы, хотя и задержались на неделю, но все же выехали.

За вагонным окном пробегает пустыня. Когда мы проезжали Аральское море, проносили копченую рыбы, и до сих пор вкусно пахнет. А я смотрю в окно и вспоминаю.

…............................................................................................................................................................

Олег Татков (Сочи)

Олег Татков

Спецкомандировка в Эфиопию

Светлой памяти Александра

Тихоновича Малахова — летчика от Бога...

В Африку я попал Айболитом чистейшей воды. Знал советский человек средней степени продвинутости о «чёрном континенте» в 1989 году только то, что там прародина человечества, рабов и СПИДа. Ну, и классическое: «В Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы...».

Пребывая в такой стадии осведомлённости, собрался я в неведомую Эфиопию в срочном порядке - за несколько дней. Дело в том, что врачам там было явно неуютно. Мой предшественник поставил рекорд: за неделю допился в Аддис-Абебе практически вусмерть. Город-столица находится на высоте 2300 метров над уровнем моря и пить там интернациональный напиток иезуитов, конкистадоров, моряков и советских спецов под названием «Джин неразбавленный» - это примерно то же, что пить его в Москве в барокамере (бутылка адисс-абебского тоника стоила столько же, сколько и джина, и делало это его покупку в глазах вечнобдящих особистов, согласитесь, подозрительно несоветским поступком).

Эффект «джин высокогорный» давал потрясающий - пьющий горячо дискутировал о внешней политике государства и внутренней политике командира авиаотряда, совершал осмысленные действия за столом, закусывал, но находился при этом буквально в параллельном мире. Т.е., ему обо всём этом на следующий день рассказывали неупотреблявшие, поскольку он ничегошеньки не помнил - амнезия от гипоксии была полнейшая, равно как и молниеносная форма белой горячки. Вот и встала задача найти непьющего. Как ни странно, в таковых числился я - поэтому и заслали.

Полёт туда был долгим. Взлёт - из очень-очень раннего иссиня-чёрного узбекского утра с посадкой в пламенный эфиопский закат. В старенький Ан-12, где герметична только кабина экипажа и пристройка рядом с ней для 5-6 пассажиров, нас натолкали человек двадцать с хорошим «ВТА-шным гаком» (...) Сидели даже на устилавших пол чемоданах. Все были в выданных на складе Министерства Обороны цивильных, мышиной раскраски москвошвеевских костюмах, при галстуках, и почему-то в шляпах «а-ля родное Политбюро».

По дороге в Африку

Всё бы ничего, только вот и женщины летели - так было дешевле, не надо было тратиться на настоящий «Аэрофлот». Роль туалета выполняло ведро, сиротливо приютившееся на виду у всех в уголочке кабины. О том, что летят существа разнополые, чьи потребности физиологического плана принято удовлетворять порознь, никто из экономящих средства Министерства Обороны, как обычно, не подумал.

Пролетая над Афганистаном, видели внизу то ли сполохи взрывов, то ли грозовые раскаты и радовались, что летим не туда. Посадка на дозаправку была в пакистанском городе Карачи. Именно в тот день террористы угнали у нас в Союзе (в Мин. Водах) самолёт с заложниками - школьным классом и учительницей, улетевший потом в Израиль. Мы об этом ничего не знали, поэтому были очень обескуражены, когда вокруг нашего самолёта внезапно материализовалось тройное оцепление из свирепых камуфляжных людей с автоматами.

Прибежавший на борт очень потный представитель «Аэрофлота», тут же «стрельнувший» у меня халявный валидол и ещё кучу всякого разного «краснокрестного» добра, попутно просветил нас, что заявлен в этом самолёте только груз, что выглядывать в окна нельзя, что на землю мы не сойдём, и что нормального туалета нам не видать. Как истинные рыцари, пригибаясь и исполняя па, напоминавшие гопак, «протанцевали» мы в грузовую кабину, и женщины смогли облегчиться. Потом и нам счастье улыбнулось...

Отчётливо запомнилась встреча в Аддис-Абебе. У трапа деловитый усатый мужичонка в синих растянутых на коленах трениках, оказавшийся впоследствии особистом, забирал, сверяясь со списком, наши служебные паспорта. Ни тебе «Добро пожаловать, дорогие товарищи», ни тебе хлеба, или хотя бы соли. Это и составило весь протокол встречи и таможенного контроля. Увидел я свой паспорт ровно через год у трапа «Ил-76», увозившего меня в Союз. Случись что экстраординарное — и мне, офицеру Советской армии, прописанному в «Доме с яйцами» - военной общаге эстонского города Тарту - пришлось бы самостоятельно объяснять компетентным органам Эфиопии, что я делаю без документов на африканском континенте, в городе Аддис-Абеба.

Город в темноте поразительно напоминал среднероссийскую глубинку — эвкалипты смотрелись осинами, на жёлтом ПАЗике была надпись «Москва-Адисса», немногочисленные темнокожие прохожие в темноте смотрелись привычно-белокожими, а въезжая в авиаотряд мы увидели знакомый до слёз шлагбаум, МО-шные лозунги и плакаты типа «Служить в Турк.ВО / Заб.ВО / ПРиб.Во почётно и ответственно». Немного даже взгрустнулось от привычной гарнизонной картинки. Скрашивало ситуацию лишь невиданной красоты ночное африканское высокогорное небо. Писать, что звёзды мерцали - нелепо и банально. Они светились и переливались мириадами разноцветных сполохов. Позже, увидев в Оружейной палате настоящие бриллианты в подсвеченной витрине, я понял, с чем их можно сравнить.

Поселился я в палатке военных переводчиков. Прапорщика фельдшера - толстого и усатого, с сальными глазками, представившегося без церемоний: «Я — просто Алик», - я не знал. Он, к тому же, отвратительно пах, был пьян, и лет на двадцать меня старше. Я как-то моментально решил не рисковать. У «переводяг» в палатке я встретил старого знакомого, интеллигентное общество, записи Визбора и изысканную кухню (консервы «исландская сельдь в винном соусе», Мартини и настоящий индийский чай).

Была у них в Эфиопии прикольная профессиональная кликуха - астергомики, но они жутко на неё обижались, и поэтому в авиаотряде именовались просто и без изысков - переводягами (астерг; ми по- амхарски переводчик - примеч. авт.). Замечу попутно: уходя в армию, я был уверен, что самые большие «халявщики» там - военврачи. Жестоко ошибся, однако. Нашему «змее-рюмочному» сословию в целом очень-очень далеко до переводчиков, особенно выпускников ВИИЯКа. Ребята они там все поголовно с «непростой» и большей частью «нерабочей» биографией, но, тем не менее, все мои главные и настоящие друзья по жизни именно оттуда - из «осиного гнезда советской внешней разведки». По преданиям переводяг, именно так было написано на обложке то ли французской «Монд», то ли немецкого «Штерн» с изображением ВИИЯКовской «бурсы».

Прав был Гёте - лучше и не скажешь - поэтому и привожу цитату полностью: «Что бы ни говорили о недостатках переводческой работы, труд переводчика был и остается одним из важнейших и достойнейших дел, связующих воедино вселенную». Спасибо ВИИЯКу за хороших людей — это абсолютно искренне.

Эфиопская посадка

Время в Аддис-Абебе совпадало с московским, да и по ночам там обычно до + 16 по Цельсию, так что особого дискомфорта я не испытывал. Поговорив «за жизнь» о том, кто, как и откуда призывался, напившись мартини и чая из невиданных бутылок и баночек, я пошёл «отлить» за палатку.

Окружены палатки в авиаотряде были колючей проволокой - из-за неё-то на меня и глянули жёлтые огни неведомых глаз. Отливать расхотелось сразу, от страха я почти протрезвел. Потом раздался дикий крик. Как мне объяснили позже, это были гиены. Жуткие твари. Наши авиаотрядовские собаки, во главе с бесстрашным Сепаратом — согласно легенде облаявшим и чуть не укусившим первого зама министра обороны Эфиопии - по ночам забивались в какие-то лишь им ведомые щели и боялись даже тявкнуть в ответ на оргиастические вопли гиен.

Утром физиология своё взяла, и, выяснив попутно, где туалет, я поплёлся туда, жуя по дороге кусок хлеба с невиданной в Союзе роскошью - кубинским грейпфрутовым джемом. Находясь в полусонном состоянии, я воспринимал окрестности авиаотряда как нечто сюрреалистическое - тропинка вилась между рядами палаток блёкло-защитного цвета и вдоль выбеленных известью по Уставу - на метр от земли - кактусов-опунций с жёлтыми цветами, мимо гипсового бюста Ленина, выкрашенного золотой краской. В закуточке возле двух эвкалиптов, благоухая лизолом, гордо высилось здание с 10-ю очками «М» и одним «Ж».

Вдруг с неба на меня что-то рухнуло. Время в таких случаях замедляется - я успел даже подумать, что это дельтаплан (не Валерий Леонтьев, носивший в те времена такую всенародную кличку, а настоящий — примеч. авт.). Это была не странная фантазия — боковым зрением я увидел широко распростёртые огромные крылья. Индюшачья голова исполинских размеров с мерзкой голой шеей просвистела мимо моего носа, когтистая лапа выхватила хлеб и небрежно чиркнула по моему плечу. Отливать мне снова расхотелось. Примчавшись в палатку и заикаясь, я рассказал о случившемся, но сочувствия не вызвал. «Это гриф Яшка, - просветили меня. - Он - местный грифовый пахан, курирующий помойку авиаотряда. В принципе, такой же летун, как и мы, поэтому никто его не обижает».

Основной авиаотряд грифов-стервятников базировался буквально в паре километров от нас - на свалке аддис-абебского мясокомбината, которая «столичный воздух тоже не озонировала», как писали классики. Птичье население в Аддис-Абебе было довольно разношерстым - везде деловито сновали ткачики, весёлое гомонящее птичье сословие, по цвету очень напоминающее воробьёв, переболевших гепатитом. Встречались вороны с невиданными по величине клювами, а вот привычных голубей не было видно вовсе. Позже вертолётами, заходя в боевых порядках на озёра, охраняемые ЮНЕСКО, мы поднимали в небо целые облака розовых фламинго.

Это было зрелище библейского масштаба - снится до сих пор. Ещё снятся марабу - по виду похожие на местечковых попавших под дождь учителей «музычки» (что-то вроде тех маэстро, которые, по выражению М. А. Булгакова, «урезали марши»).

Первый день мне запомнился до мелочей - нас представили на партсобрании, выдали подъёмные и устроили баню, после которой сменяемые накрыли для сменщиков стол. Для нас так начались трудовые будни, а для них праздник продолжился в Содере. Это было курортное местечко под Адиссой, куда отбывавших в Союз вывозили накануне отлёта на радоновые источники и халявную «поляну от благодарного эфиопского народа». (Замечу, что вся благодарность эфиопского народа заключалась в таких случаях в почётной грамоте на амхарском языке, барашке на вертеле, шведском столе с закусками и пивом местного разлива. Джин мы привозили с собой - примеч. авт.).

Оттуда и доставили моего первого пациента. Им оказался замполит, укушенный в задницу зелёной мартышкой. После барашка, джина и пива народу захотелось сфотографироваться «на вечную память» с обезьянами, которых в тех местах полно. Отдыхают в Содере обычно люди состоятельные, объедками по пьяни с фауной делятся щедро, вот обезьяны к людям попривыкли и подпускали к себе близко, на руки, правда, не идя. Замполиту подвернулась самка с детёнышем. Бросив ей упаковочку «Аэрофлот» с 2 кусочками сахара, он дождался потери обезьяньей бдительности.

Самка бросила маленького и увлеклась ковырянием подачки. Схватив детёныша, замполит приготовился к фотосессии, но материнский инстинкт у приматши оказался сильнее пищевого. Она, не раздумывая особо о политесе, вонзила зубы в тощий замполитский зад. Такого человека (замполит!!!), да с таким ранением везти в советский госпиталь, где все друг друга знали, было глупо. Вот его и потащили домой к новому доктору. Рана была неглубокой, промыл я её перекисью водорода, наклеил повязку с мазью великого Вишневского, и через пару часов улетел наш замполит в Союз. Надеюсь, он жив и здоров.

Особо об обстоятельствах ранения я не распространялся, да и никто не спрашивал. Я в ту пору ещё страдал комплексом правильного советского человека и постоянно ждал от каждого встречного иностранца провокаций, и даже вербовки. Это типичный комплекс впервые выехавшего за границу «совка», насмотревшегося соответствующих фильмов. Щеголял я в ту пору в эстонской футболке с надписью «PERESTROYKA», обозначавшей, как мне казалось, и мой статус, и мои убеждения. Никто, тем не менее, особо не приставал. На улицах старики, дети и беременные женщины, завидев белого, уступали дорогу, а белые иностранцы приветливо улыбались и все поголовно здоровались по-английски. Как-то даже разочаровался я в первое время. Потом отпустило - стал, как все, здороваться первым и улыбаться незнакомым.

К слову, эфиопы себя неграми не считают - у них есть легенда, что после сотворения людей их предки первыми отправились разведывать земли в Африке, забыв помолиться должным образом. Вот их в наказание и обожгло солнце. Эфиопия входит в местность Сахель, периодически терзаемую чудовищными засухами, от которых - вследствие голода - люди помирают миллионами.

Гонки за жирафом

В XIX веке в Африке оставались лишь 2 независимых государства. Одно из них Либерия - основанное неграми, выходцами из Америки, освободившимися от рабства. Другое - как раз Эфиопия или, по-старинке, Абиссиния. Ей не повезло — она расположена ближе к «прогрессивной» Европе, и поэтому исторически рот разевали на неё все, кому не лень. Вот и итальянцы добрались до Эфиопии в 30-е годы, но после Второй Мировой войны им пришлось вернуть эфиопам независимость.

Аддис-Абеба показалась мне городком презанятным - небоскрёбы банков и отелей, выстроенные при помощи ООН, и кварталы посольств перемежались с районами жутких трущоб, где бродили прокажённые и больные квашиоркором (белково-витаминной недостаточностью) голодные дети, начинавшие громко вопить «Ю-ю-ю!!!» при виде белого человека. Но не все эти дети были такими голодными. У меня до сих пор осталось ощущение, что это «Ю-ю!» было условным рефлексом на когда-то полученную подачку. Те же дети речитативом повторяли, как основание для получения новой подачки, «фазер дэд, мазер дэд» («Папа умер, мама умер»), может быть, толком не понимая значение этой присказки.

Они же раз и навсегда отучили меня подавать милостыню. В центре Аддис-Абебы, у Национального театра (центровее места в этом городе просто не было) сидели на постоянном приколе «нищие» детишки в живописных лохмотьях с вечным: «Фориндж! Сантиз!» («Иностранец! Дай денег!»), и я, наивный иностранец, положив им какой-то эфиопской мелочи, не успел сделать и пару шагов, как мне в спину полетели мои же благотворительные сантимы. Оказывается, в центре города нищим полагалось подавать пусть мелкие, но банкноты.

В других, менее пафосных местах, дети были рады и монеткам, но я не подавал их и там - на «счастливца» прямо на глазах у «благодетеля» налетала толпа обделённых участием. Мало того, что деньги тут же отбирались - ему могли в назидание ещё и голову проломить. В общем, не подавали мы милостыни, и не потому, что были жадными...

В Адисс-Абебе был самый большой лепрозорий в Африке, построенный, как мне говорили, при помощи Матери Терезы, которую местные считали святой при жизни. По выходным прокажённых выпускали на улицы города и они, потрясая культями и сочась на мостовую энциклопедического вида язвами, гнусаво требовали денег у прохожих и спешивших в церковь прихожан.

Церквей было много, и были они разные - от скромненьких коптских и греческих храмов и неприметных синагог до шикарных католических соборов и мусульманских мечетей с белыми минаретами. Христиане в Эфиопии составляют большинство и живут с другими конфессиями мирно.

Христианский храм в Асмэре

Особенность эфиопского христианства заключается в том, что на фресках в церквях Иисус Христос обычно изображается либо откровенным негром, либо подозрительно смугловатым, чего не скажешь о всегда ослепительно белом Иуде. Фрески эти, большей частью написанные в манере примитивистов, потрясающе красивы. Больше всего они нравились мне в Асмере - очень красивом, самом цивилизованном и очень итальянском городе. Он был полностью перестроен при итальянской оккупации времён Муссолини и стал теперь столицей независимой Эритреи, в ту пору бывшей мятежной провинцией.

Асмера, действительно, необычайно привлекательна. Впервые попав туда, я почувствовал себя в декорациях фильмов итальянского неореализма: плоские крыши вилл, сплошь увитых цветущими лианами, бугенвилиями и акациями, геометрически выверенные кварталы тоталитарной муссолиниевской эпохи с серо-бетонными зданиями офисов и фабрик, кинотеатры с огромными статуями обнажённых истинных «арийцев-олимпийцев» в стиле героев фильмов великой Лени Рифеншталь. Дороги там самые лучшие в Эфиопии, да и магазины тоже.

Я даже завёл дружбу с мадам Тоби - пожилой итальянкой, продававшей дешёвую ювелирку. Дело в том, что наших девчонок-медсестёр из Балчи (советского госпиталя в Аддис-Абебе) в город поодиночке не выпускали. Завозили бедняжек всех вместе в супермаркет, где они были вынуждены отовариваться практически одним и тем же. С женщинами так нельзя по определению.

Я привозил от мадам Тоби выбранные ими по фоткам из невиданных в Союзе каталогов цепочки, кулончики и гарнитуры из жемчуга. Денег за эту услугу я с коллег не брал принципиально — они всегда выручали меня с медицинскими проблемами, и жили мы очень дружно. Мадам Тоби была уверена, что всё это я покупал для своего личного бизнеса, и когда я пришёл попрощаться перед отлётом в Союз, то она даже всплакнула и подарила «от фирмы» для моей мамы шикарную итальянскую подвеску с Мадонной, как оказалось - из чистого золота. Спасибо ей за это.

В центре Асмеры высится, словно перенесенный туда из Флоренции, прекрасный католический собор в стиле эпохи Возрождения, с колокольней и куполом, увенчанным ангелом-громоотводом. На входе до сих пор красуется мраморная доска, где золотыми буквами вписана благодарность лично Дуче за содействие в строительстве. Окрестности города — не менее живописные и экзотические; они хорошо знакомы всем по фильму Пьера Паоло Пазолини «Цветок 1001 ночи». Великий мастер снял там почти половину натуры. Народ в Асмере очень отличался от остального населения Эфиопии, и отличался, честно отмечу, в лучшую сторону.

Во-первых, итальянские оккупанты здорово улучшили генофонд - по улицам гуляли невероятно грациозные, с правильными европейскими чертами лица, привлекательные мулатки, перед натуральностью форм которых меркли все силиконовые прелести безумно популярной в ту пору Сабрины. Во-вторых, итальянцы очень многих бастардов вывезли в Италию, где на деле продемонстрировали гражданские свободы и обучили профессиям.

Вернувшись на историческую родину в качестве специалистов, эти люди меньше всего мечтали строить «светлое будущее» в массе пролетариев - чего греха таить - средневекового вида и интеллекта, пусть даже под руководством Менгисту Хайле Мариама, «великого вождя эфиопского народа и большого друга советского народа», как писала в ту пору «Правда». Поэтому сепаратизм и победил - поддерживалось движение за независимость Эритреи подавляющим большинством населения.

В Аддис-Абебе, несмотря на её столичный статус, очень заметно было полное отсутствие в городе бродячих животных и общественных туалетов. Эфиопские мужики «отливали» где придётся, когда придётся и, обычно, - у всех на виду. Женщины грациозно присаживались на канализационные решётки посреди проезжей части или прямо на центральной площади столицы, также особо не стесняясь. В общем, «везде-ссущая» нация - иначе не скажешь.

Центральная площадь города была местом «апофеоза» советско-эфиопской дружбы. Причем, апофеоза патологического абсолютно. СССР зачем-то подарил братскому эфиопскому народу 30 светофоров - очень «нужную» стране с помирающим от голода населением вещь. Кому в ЦК КПСС это пришло в голову - неизвестно, но шутник он был явно неординарный. Пока этот «подарочек» переправили на корабле в Эфиопию и довезли до Аддисы, 3 светофора разбили вдребезги.

С остальными решили не мелочиться и установили все скопом на центральной площади, отчего та стала выглядеть очень живенько и немного дискотечно. Каждый светофор исправно работал в режиме "нон-стоп", и, что немаловажно, - сам по себе, т.е. автономно. Это создавало празднично-бардачную дорожную обстановочку. К слову, в Эфиопии правил дорожного движения нет, т.е. они, конечно же, где-то записаны, я подозреваю, но никто им и не думает подчиняться. Более того, если дорожные правила вдруг начнут соблюдать, то в первую очередь сойдут с ума от этого полицейские, а во вторую - водители. Решается на дорогах всё просто: у кого машина больше - тот и прав. Я на своём медицинском уазике иерархически побивал даже навороченные ООНовские джипы.

На площади и произошло событие, которому я был свидетелем. На одном из её многочисленных перекрёстков наш боец на военном уазике сшиб советскую женщину, гордо мчавшуюся на всех парах с хозяйственными сумками, забитыми барахлом с Марката (Маркат - самый большой рынок в Африке - расположен он как раз в Аддис-Абебе). Наши на Маркате - старшем брате почившего недавно с миром Черкизона, были завсегдатаями, и очень обогатили лексикон местных торговцев. Поэтому услышав от них нечто вроде "Часы-турсы!! Мадам, Экстра-Лардж ; лле!!" - мы даже не удивлялись.

Африканский рынок

Тем не менее, советским дамам на Маркате в одиночку шастать было строжайше запрещено, но эту, видно, либо муж не успел до дома довести, либо от посольского автобуса отбилась, приметив чего-то нужное по дороге. В общем, сшиб-то боец её легонько — без крови и переломов — но движение остановилось. Народ развлекался громкой матерной руганью мадам, которую она чередовала с координатами места в Афганистане или ЗабВО, куда попадёт завтра при помощи её мужа несчастный солдатик-шофёр. Я думаю, он её действительно не увидел в потоке машин. Дело в том, что советскую женщину в 1989 году в Эфиопии не заметить было просто невозможно, и цвет кожи был не главным опознавательным знаком. Все дамы из СССР, независимо от звания мужа, носили как униформу обязательную юбку-варёнку (кто видел, тот вспомнит). И это при полном отсутствии причёски на голове. Конечно, не все шастали лахудрами. Но многие - это точно.

Жили многие из советских специалистов относительно недалеко от центра города, где располагались Национальный банк, Генштаб, Национальный театр. Направляясь в гости к совспецам домой, я поворачивал в достаточно круто сбегавший вниз со склона горы переулок, заслуженно именуемый нашими "кошаша" (по-амхарски ), по которому в сезон дождей стекали потоки грязи и где среди архитектурных завалюшек-развалюшек наскоро сколоченных из ящиков, располагался многоквартирный "Синий дом" (покрашенный синей краской).

У него обычно всех радостно встречали два карлика неопределенного возраста, постоянно требовавшие шоколадных конфет: "Сима, чоколата!" ("Дядя, дай шоколаду"). Сдаётся мне до сих пор, что пахали эти юродивые - как минимум - на эфиопскую спец. службу. Надо сказать, что "дыхание в затылок" этой службы мы ощущали. Особенно — в командировках, где за нами постоянно ходили двое или трое мужиков в камуфляже, которые явно понимали русскую речь.

Рядом с Синим домом, как бы в пику Кошашному переулку, высилась гостиница типа "Мариотт" с собственными такси-«Мерседесами». Напротив гостиницы - через улицу Черчилль Роуд - стояла внушительная каменная статуя коронованного льва - символа Эфиопии. Сразу за каменным львом начиналась характерная для высокогорья прохладная тень полу-галереи, бутик, открытый с одной стороны на проезжую часть, где обычно промышлял фальшивый припадочный негр-альбинос.

Самый сильный интерес у нас - и то лишь поначалу - вызывал ювелирный магазин, непривычно для советского глаза оформленный "по-европейски", где пробы ювелирных изделий указывались в каратах и золото блестело зеленоватым цветом, потому как состояло из неожиданного сплава золота с серебром, вместо привычной советской меди.

Там же были бутики с пугающей ценами одеждой, точки эфиопского общепита верхней ценовой категории с хорошим машинным кофе, подозрительными пирожными и прочей снедью, которую, по большому счёту, стоило там же и заедать как минимум 4 таблетками сульфадиметоксина.

Много было лавок с невиданными нами фруктами и овощами и магазинчиков с мясоразделочными отделами и колбасо-сыронарезочными машинами, которые кромсали колбасу и сыр на ломтики почти папиросно-бумажной толщины. Криминальная обстановка, в общем, была совсем не напряженной: если не искать приключений себе на голову и прочие части тела специально. Упоминания стоит, пожалуй, только то, что с женщины в уличной толпе могли сорвать солнцезащитные очки и спешно скрыться с ними в той же толпе; поэтому передвигались мы по столице спокойно, можно сказать, расслаблено.

Стоит сказать, что в столице то вводили, то снимали комендантский час, и с двенадцати ночи до какого-то часа поутру ходить по городу было запрещено. Однако случайная проверка делом (когда мой друг-переводчик ростовчанин Олег с женой засиделись у знакомого болгарского доктора, а спохватились уже за полночь) показала, что прогулка по пустым ночным улицам Аддис-Абебы достаточно безопасна, они даже о чем-то мило поговорили с бойцами стационарного блокпоста.

В подобной ситуации в Асмере, когда мы в центре города - аккурат напротив костёла - пьяной толпой отмечали Новый год песнями и плясками под невиданный в тех краях баян, выскочивших на нас поглядеть эфиопов полицейские положили лицом на асфальт и дали предупредительную очередь из автоматов над ними. После этого новогоднее торжество у нас скукожилось, и мы почти строевым шагом ушли в гостиницу.

Был у эфиопов занятный праздник - "День всеобщего убийства злого духа". По их поверьям, каждого человека по жизни сопровождают два духа. Добрый идёт впереди и ведёт за собой по жизни - "к светлому будущему" - такой архетипический "призрак коммунизма", забредший в Африку. Второй дух, ковыляющий сзади, - злой пакостник, норовящий то подножку подставить, то толкнуть - в общем, гадости его стихия. Существовал день в году, когда, по местным поверьям, стремглав перебежав прямо перед машиной, можно сделать так, что злого духа машина попросту задавит, и он год не будет пакостить.

Всё бы ничего, но народ это всё воспринимал на полном серьёзе, и перебегал дорогу так, что обожающие внуков японские бабушки, бросающиеся под колёса машин, чтобы внуки получили страховку и поступили учиться, обзавидовались бы всем японским кагалом престарелых стайеров. Мы в этот день официально в город не выезжали, но по закону подлости именно с утра у одного из бойцов я диагностировал аппендицит, так что пришлось везти его в госпиталь. Удачно давя встречных злых духов, мы с Игорьком - бойцом водителем (он даже, мне сдаётся, и стукачом-то не был) почти доехали до советского госпиталя и буквально за квартал до него сшибли-таки бабулю-эктремалку.

Игорь Тарасов

Она натурально вырубилась от удара, и пока народ сообразил, что с этих белых можно и денежку поиметь, мы с Игорьком закинули почти невесомое тельце в уазик и, вдарив по газам, не долго думая, покинули место ДТП. В машине после интраназального вливания нашатыря бабуля оклемалась и что-то вдруг бодренько защебетала. Я упросил девчонок из хирургии сделать ей рентгеновский снимок грудной клетки - там не было даже перелома рёбер. Бабке перевели, что с ней всё ОК и задарили снимок. Она кинулась целовать руки. Так я провёл внеплановую диспансеризацию своего первого эфиопского пациента.

Вторым же советским пациентом, после замполита, укушенного мартышкой, был солдатик-срочник с классическим сифилитическим шанкром на причинном месте. К слову, чтобы в Эфиопии заработать сифилис, надо было быть полным идиотом. На пороге Африки уже отчётливо маячила эпидемия СПИДа, и на средства ООН были закуплены гигантские партии презервативов, причём они раздавались всем бесплатно - достаточно было зайти в аптеку и написать в книге своё имя, место проживания и страну. И тебе давали, по-моему, до 10 штук сразу - прекрасно выполненных французских или шведских резиновых изделий; и с насадками, и классических, и со смазкой. Мы набирали их сумками для друзей в Союзе, и долго прикалывались, записываясь в аптеках разных эфиопских городов и посёлков как «Леонид Брежнев, Москва, СССР».

Потом кто-то таки "вложил", и замполит пригрозил отправить в Союз первого же попавшегося на таком святотатском неуважении к покойному. Сифилис мы бойцу вылечили за неделю, и даже в Союз не отправили. Он рассказал мне, почему не предохранялся. Его уговорила на это эфиопка, ещё и приплатив. У бледнокожих мулатов больше шансов найти работу — такая вот закономерность в Эфиопии, а один работающий часто тянул финансово не только отца с матерью, а и всех многочисленных братьев и сестёр. Я как-то наблюдал в кинотеатре (кинофильмы в них крутились нон-стопом, и можно было зайти в кинотеатр когда угодно и выйти тоже), как сидевшая рядом с нами беременная дама очень активно строила нам глазки. Сладострастно улыбаясь, она гладила свой живот и отчётливо повторяла: «Раша, Раша». Мы так поняли, что кто-то из наших соотечественников осчастливил её.

С кино был у меня ещё один забавный случай. Сходили мы как-то на фильм «Нечто». Я смотрел его на нелегальных домашних видеопросмотрах в Тарту, а вот на большом экране увидел впервые. Эффект после фильма был неожиданным. Техник самолёта, мужик 53 лет, прошедший Афган, не смог пару ночей спать из-за возникших после фильма кошмаров. Пришлось кормить человека снотворным.

Голову почесать? Без проблем!

Боец, заработавший во время исполнения интернационального долга сифилис, тем не менее, оказался злопамятным и таки отомстил своей пассии, проходившей в бойцовской среде под интернациональным уже в ту пору именем Наташа. Причём - мерзавец - очень изощрёно отомстил. Улетая по замене в Союз, он втюхал ей канистру бензина, вместо привычно отдаваемого ей бойцами «за любовь и дружбу» керосина, и «девушка свободной профессии», сдуру залив прощальный подарок пылкой страсти в примус, еле успела выскочить из своей полыхнувшей лачуги. Такая вот «огненная драма любви» - мексиканские сериалы отдыхают...

Проституция у эфиопок - иногда единственный способ не умереть с голоду и прокормить семью. В обществе она неправедной не считается. Более того, возле дома или хижины, где за деньги можно получить «удовольствие», всегда торчит палка, на которую надета кружка.

Однажды я видел палку, на которой было надето ведро. Даже поинтересоваться не рискнул...

Была ещё одна, вернее две, физиологических особенности у африканских женщин. Они носили замысловатые, порой фантастические причёски из великого множества косичек. Насколько я понял из объяснений, заплетались эти косички раз в 2-3 месяца, и поэтому голову они не мыли, а смазывали маслом. Такая гигиена давала специфический запах, и не только голове (впрочем, эфиопские кавалеры пахли не намного изысканнее). Кроме этого, сама кожа местных красоток тактильно отличалась от привычной нам кожи родных женщин — она обладала каким-то странным «лягушачье-мятным» охлаждающим эффектом и была крупнопористой. Однако, чем дальше катилось спецкомандировочное время - тем местные дамы пахли всё лучше и лучше и становились всё краше и краше.

Как ни странно, особых половых проблем в авиаотряде не было. Т.е., они конечно были - загоняя мужика на пике возрастной гормональной активности в годичную спецкомандировку, решить волевым усилием проблему полового воздержания не смог бы и генеральный секретарь ЦК. Ну, природа это наша - и тут либо простатит застойный, либо нормальная половая жизнь.

Рукоблудие считалось смертным грехом и я, сдуру посоветовав его какому-то «озабоченному стукачку эконом-класса», чуть не вылетел в Союз и был строго предупреждён. Спас меня полковник Хабибула - старший группы врачей в Центральном армейском госпитале, подтвердивший командиру, что такой метод профилактики застойного простатита имеет место быть в официальной советской медицине. Рассказывали, как Тимурик - сын Хабибулы - наградил кличкой нашего военного советника, проорав через решетчатые ворота коттеджа приехавшему с работы генералу-соседу: "Синештан, у тебя синие штаны!!!".

Третьего пациента мне послало провидение на второй день вечером, сразу после бойца-сифилитика. Травма была авиационной, т.е. она достойна описания. Прилетели вертушки с задания (вертушки - вертолёты Ми-8). Летали вертолёты на задания парами; в одном всегда летел переводчик, во втором, если командировка была длительной, летел врач. Я собирался поступать в академию, и мне нужен был налёт в зоне боевых действий для получения удостоверения участника войны. Об этом я сразу же предупредил командира, и он разрешил мне летать на вертушках сколько моей душе угодно. Саша - второй врач авиаотряда - не возражал. После Афгана он имел удостоверение участника войны и стойкую аллергию на всё железное, что, трясясь и громыхая, взлетает в воздух, невзирая на силу всемирного тяготения.

Итак, о третьем больном. Им оказался прапорщик - техник вертолёта, которого звали Варданом. Был он знойным армянином, и от скуки и тоски исполнял в отряде обязанности фотографа - совершенно бесплатно, что удивительно (у всех в чемодане был шикарный китайский фотоальбом, где под каждой официальной фотой лежала как минимум одна неофициальная - с охотничьими трофеями, девочками и прочей лабудой, имеющей значение только для её обладателя).

Экипаж вертушки готовился к отлёту в Союз, и народ решил всем составом сфотографироваться на дромадере - африканском верблюде с мохнатыми бровями, очень напоминавшими брови покойного Генсека. Дромадеры имеют только один горб, на который достаточно тяжело взобраться. Хозяин верблюда, чтобы заставить его опуститься на колени, со всего размаху палкой бил животное по этим самым коленным чашечкам. Не знаю, как у верблюдов, но у человека там, к слову, шоковые зоны — т.е. элементарно очень больно. В группе было 8 человек, включая фотографа, и бедный дромадер, я думаю, просто ошизел от боли. Когда очередь дошла до Вардана, верблюд таки дал ему на себя взгромоздиться, но потом, в самый разгар фотосессии, сделал практически (записано со слов свидетелей - примеч. авт.) неуловимое для глаз движение тазобедренного сустава, после которого бедный фотограф взлетел ввысь, как барон Мюнхгаузен, только без ядра.

Всё произошло настолько стремительно, что у правачка (помощника командира корабля или правого лётчика - примеч. авт.), снимавшего этот исторический запуск Вардана, просто не успел сработать фотографический рефлекс, и полёт остался незапечатлённым. Обиду Вардана понять можно - 5 сломанных рёбер стоили одной приличной фотографии. Народ хохотал до слёз, видя ковыляющую фигуру, заклеенную пластырем. Каждый норовил успокоить несчастного тем, что тому повезло - вот если бы верблюд ещё и плюнул...

На третий день друзья переводчики, учитывая мой ещё неутолённый фруктовый голод, подарили мне гроздь бананов гигантских размеров. Был у меня тогда день рождения, и стукнуло мне ровно 33 года. Устроить бананово-джиновый стол мне почти удалось, но занемог Аркадий, сосед-переводчик. С утра он с командиром авиаотряда поехал на банкет в Министерство обороны Эфиопии, где переводил торжественные тосты.

Тот самый верблюд

Наевшись какой-то экзотики, Аркаша сдуру решил выяснить, а что же он, собственно, съел. Вот это-то и было несусветной глупостью. Ну, съел, ну, прожевал, ну, запил - забудь. Так нет же - рецептик для жены вздумалось записать. А съел он то ли змеиное филе с суфле из пауков, то ли крокодилью печень с подливкой из тараканов (тараканы в Эфиопии гигантских размеров, тоже летуны отменные). Любопытному Аркаше, как Золушке, захотелось тут же на балу оставить свой след. Не в виде хрустального башмачка, естественно, а виде съеденной им экзотики.

Но долг у переводяг обычно всегда превыше всего, и он довёз это безобразие до отряда, где и началась эпопея. Помня с детства, что пищевые отравления его мама лечила тёплым молочком, Аркаша разводил сухое молоко "Нестле", которое мы возили в гигантских банках, и пил его не переставая. Не переставая, организм возвращал это молоко обратно. Это был процесс, сопровождавшийся соответствующей аудиокомпозицией, которую слушало пол-отряда. Никакие уговоры прекратить это молочное безобразие на Аркашу не действовали. Рвота явно имела центральное происхождение. Пришлось колоть промедол, от которого тошнота прекратилась и переводчик уснул с блаженной улыбкой...

С сухим молоком "Нестле" была громкая история, прогремевшая потом даже в прессе. Изготовители поставляли его в голодающую Африку в 5-ти килограммовых банках, на которых очень доходчиво был нарисован процесс разведения этого молока водой. Одного не учли добрые дяди из Женевы - ну, нету в сёлах Эфиопии водопроводных кранов с чистой водой.

Пьют там из рек, озёр и даже луж (в период дождей - примеч. авт.). Там же и купаются, там же и стирают. Водой оттуда голодные матери и разводили молоко, причём, согласно рисунку-регламенту, выдерживали его некоторое время для лучшего растворения. Учитывая жару и микрофлору местных водных источников, напиточек получался тот ещё. Если есть коктейль Молотова, то этот я бы назвал коктейлем Менгеле. Младенцы, попив этой "гуманитарки", помирали сразу же — ну, или на следующий день. Потом, конечно разобрались, наказали невиновных.

Портрет с обезьянкой Джуди

С "уманитарной" мирового сообщества у нас постоянно происходили всякие казусы. Мы ею периодически "одалживались" (исключительно в пределах усушки, утряски - примеч. авт.), поскольку и сами хотели есть, да и некоторые вещи в Африке явно были ни к чему. Однажды нам забили под завязку вертушки гифтом от Италии. Один ящик мы припрятали за хвостовую балку и потом, "распатронив" его на досуге, выяснили, что там были куклы типа Барби. Их мы и привезли в голодающую Гамбелу. Это столица одного из самых «забитых» даже по эфиопским меркам районов, где люди до сих пор ходят в набедренных повязках и где мы были первыми белыми, которых увидели дети одной из деревень.

Я всё никак не мог понять, почему они все трут мне ладони и предплечья. Оказалось, народ просто был уверен, что мы выкрашены белой краской. В Гамбеле находятся плантации элитного кофе, который, как известно, родом из Эфиопии. Жара там обычно стоит несусветная - до +50 в тени - и лётчики, чтобы хоть как-то выжить пару часов, необходимых для разгрузки, усердно накачиваются кофе, который варят в Эфиопии тоже очень интересно - в специальных глиняных кофейниках-чайничках с носиком. Стоит чайничек на углях довольно долго, через носик выходит пар, и так происходит довольно мощная экстракция кофеина из смолотых зёрен в раствор.

Поэтому и пить этот кофе надо малюсенькими порциями - чуть больше 20-30 миллилитров. Их, кстати, там и подают в чашечках соответствующего размера. Однако "рашен пайлотс геликоптер", попав туда первый раз, почему-то решили, что на них эфиопы экономят, и потребовали себе по стакану кофе. Был в рядах этих кофейных горе-экспериментаторов и я. Удачно выгрузившись, попив кофейку и перелетев за 2 часа в двадцатиградусную высокогорную Аддису из пятидесятиградусной Гамбелы, мы на собственной шкуре испытали классическое кофеиновое отравление. Спать не хотелось двое суток вообще, а воздух, предметы вокруг вдруг приобрели огромное количество дополнительных органолептических свойств. Звуки были слышны за километр, и глаза не закрывались - такое было ощущение, что между ресницами нам приделали по пружинке. Скормив народу весь запас снотворного, поев его сам, я сумел заснуть лишь на третий день, вернее ночь. Проспали мы день и две ночи. После этого кофе пили как все - из маленьких чашечек.

Утро в авиаотряде начиналось с громкой песни "Розовые розы" о дне рождения Светки Соколовой. Просыпаясь целый год под эту музычку, больше всего хотелось прибить Светку сразу же по возвращении в Союз. Музыкально-радийным просвещением должен был заниматься лично замполит, но он скинул эту "почетную обязанность" на солдатика-узбека, который добросовестно каждое утро врубал единственную выделенную ему кассету. После неё включалась прямая трансляция "Маяка", и боец, с чувством выполненного на сегодня интернационального долга, шёл спать дальше. Однажды, после светко-соколовского утреннего психо-факинга, мы услышали не позывные "Маяка", а нечто другое. Кто-то из продвинутых солдат ночью послушал "Голос Америки" и натурально не перевёл тумблер на "Маяк" (русскоязычная версия "Голоса" в Аддис-Абебе за ненадобностью, естественно, не глушилась).

Узбек-радиотехник "на автомате" переключил тумблер и "урулил" по своим делам то ли чего-то купить, то ли чего-то продать из ещё непроданного его непосредственным начальством (на Маркате я сам видел репродукцию картины Репина "Запорожцы пишут письмо турецкому султану" в шикарной резной раме и военные плакаты по организации караульной службы в советской армии, причём, мне пытались их всучить именно в таком комплекте и как произведение искусства). Исчез боец как-то очень быстро вместе с ключами от радиомашины. Надо было видеть "сладкую парочку" - особиста с замполитом - нарезавшую круги у машины — взламывать её никому не хотелось. Так что, политинформация в этот день была альтернативной. Бойца, учитывая его полную политико-узбекскую девственность, особо не наказали: слегка пожурили и после побудки обязали помогать на кухне мыть посуду - до окончания срока службы...

Одними из самых запоминающихся были командировки в Гондер. Город, по преданиям, был одной из древних столиц Эфиопии. Говорили, что в нём частенько проживала царица Савская. Эта дама была явно не промах - отправилась в Иудею, вышла замуж за Соломона, родила от него сына, и вот от этого сына, вроде, и произошёл весь род эфиопских императоров. Сынок пошёл в мать и, уезжая к ней из Иудеи, грабанул папашу, прихватив с собой, по тем же преданиям, скрижали Завета, которые до сих пор спрятаны то ли в Гондере, то ли в Аксуме — гигантском комплексе цельновырубленных в скалах раннехристианских храмов. К сожалению, в Аксум мне попасть не удалось. В Гондере до сих пор сохранились живописнейшие развалины якобы дворца царицы Савской. По виду они явно средневековые и принадлежать этой даме не могли по определению, что не мешало единственной интеллигентке города, англоговорящей экскурсоводше Саге, втюхивать нам эту историю раз за разом.

Были в Гондере аэродром, "Терара-отель", где мы жили, комендантский час по ночам и классная русская баня с эвкалиптовыми вениками у друзей - советских военных, которые в Гондере учили чему-то эфиопов. Чему — не знаю, поскольку никогда не интересовался. С тамошними переводчиками мы общались очень трогательно - Олег и Володя всегда чего-нибудь экзотическое готовили к нашему прилёту и возили показать очередную недоступную плановым командированным достопримечательность. Я иногда оставался у них на пару дней, и до сих пор помню утренние пробуждения с запахом приготавливаемого на дровах нехитрого завтрака и кофе под блеяние козы, купленной для организации обеденного праздничного стола. Всё это поглощалось под джин и купания подрастающих эфиопских красавиц, наблюдаемые нами через колючий забор... В окрестностях Гондера жило племя фалашей.

У фалашей в деревне

Были они все как на подбор чёрными - пардон, "обожжёнными солнцем" - но с ярко выраженными семитскими чертами. По легенде - фалаши одно из племен, отбившихся от иудейского народа, который бродил с Моисеем "по долинам и по взгорьям" в ветхозаветные времена. Сохранили они с тех пор и древнеиудейский язык, и традиции, и орнаментальные могендовиды на одежде, а "загорели" от привычки передавать национальную принадлежность по линии матери, а не отца. Славились и бойко торговали фалашские умельцы фигурками из глины, которые ни на что в Африке не были похожи. После государственного переворота 1990 года правительство Израиля, говорят, за большие деньги вывезло фалашей на историческую родину, где они считаются теперь чуть ли не генофондом нации. Племя, между нами, было диковатым - в американских военно-транспортных самолетах "Геркулес", на которых их вывозили в Израиль, племенные кухмистеры, недолго думая, попытались разжечь костры. Это легенда - так рассказывали мне летуны, вернувшиеся из Эфиопии позже меня.

Фалашская Мадонна

Ещё в Гондере был шикарный ресторан и отель "Гоха". Мы туда ходили с переводчиками оттянуться за честно заработанные быры. Располагалось это "гнездо порока" на возвышенности, откуда весь город был как на ладони. Было оно чистеньким, уютным, и по европейским меркам трёхзвёздочным заведением. Местные проститутки, вышколенные хозяином, к нам особо не приставали. Там же я и попал под первый в своей жизни обстрел. Сидели, пили пиво, разговоры разговаривали, уже темнело. Вдруг раздалось что-то вроде барабанной дроби и по небу полетели красные искорки. Причём, полетели в нашу сторону. Мужики попадали на землю вместе с пивными кружками. Мы с минчанином Мишей — переводчиком обалдело уставились на них, в общем-то абсолютно не понимая, что происходит. Получив по голове от летуна Серёжи — ветерана-афганца (спасибо ему за этот тумак - наверное, он спас мне жизнь), мы буквально свалились под стол. Только там сообразили, что это стрельба началась, и что стреляют, очевидно, именно в нас. Ползком мы убрались с террасы и уже по темноте уехали к себе в отель...

Крайней командировки (в военной авиации не употребляют слово "последняя") в Гондер мне не забыть никогда. Попал я туда вместе с Сашей - переводчиком-курсантом. Переводчик он, правда, был с японского, но прекрасно говорил по-английски, был высоким, подтянутым, голубоглазым блондином. Такое сочетание нечасто встречалось в Эфиопии, и у него не было отбоя от желающих переспать с ним эфиопок. Причём, и советских женщин, очевидно, тоже, о чём свидетельствовал невиданный по тем временам в авиаотряде подарок Сане на 18-летие - ручной работы творожный торт, который через меня ему передали девчонки из госпитальной лаборатории. Однако он честно отмахивался от заманчивых женских предложений, с утра до вечера зубрил свои японские иероглифы, учил меня японскому мату (помню до сих) и между делом - практически у меня на глазах — за месяц овладел амхарским языком. Да так, умничка, овладел, что торговцы на Маркате просто дурели, слушая его, и скидка в 20, а то и 30 процентов нам всегда была обеспечена. Спасибо тебе, Саня...

Переводчики Саня и Олег

Послали нас в Гондер эвакуировать ГДР-овский госпиталь. Город был окружён войсками сепаратистов, отчётливо была слышна канонада, и мы быстро загрузили немцев в вертушки. Набилась на аэродроме ещё куча местных эфиопских партайгеноссе с околопартийной челядью, но улетело только человека три - не было мест. Говорят, оставшихся, расстреляли через час, там же - на аэродроме. Взлетая, мы видели огни трассёров - стреляли и в нас, но Бог спас и на этот раз. Перепуганные немцы эвакуировались практически прямо из госпиталя, без вещей, но успели прихватить с собой ящик джина, который сдуру и вручили экипажу в полёте.

Эвакуация

После взлёта под пулями грех было не отметить это дело, и мы выпили по одной с немцами, запели «Катюшу» и «Подмосковные вечера». К стыду нашему, немцы знали слова всех куплетов, а мы только первых - вот и пришлось мне спасать ситуацию песней «Ты ж мене пидманула», которую немцы явно слышали в первый раз. Не остановившись на первой рюмашечке, мы продолжали. Присоединились, услышав разудалое пение, и летуны, а поскольку мы летели в режиме радиомолчания и уже практически «на автопилоте», то никого это особо не взволновало. Радиосвязь, как обычно, появилась за 20-30 км от Аддис-Абебы, и Санёк-переводчик, практически не пивший, доложился, что всё в порядке. Далее переговоры с землёй за каким-то чёртом взял на себя Серёжа-командир.

Он, недолго думая, выдал в эфир дословно: «Пролетая над городом Аддис-Абебой, посылаю всех его жителей к ...матери». Конкретно пострадавшую мать он тоже вербально обозначил соответствующим глаголом, и без многоточия. Заходя на посадку, мы увидели, как из военного представительства наперерез нам уже несется уазик. Серёга сделал доброе дело - тормознув напротив авиаотрядовской бани, он скомандовал: «Доктор и переводчик - выпрыгивайте! Вы летели на втором борту». Мы с Саней одетыми заскочили в парилку и на глазах обалдевших парильщиков начали там же судорожно раздеваться. Тем и спаслись. Серёга и немцы нас не сдали...

Любил я полёты в Ассаб. Настолько любил, что напрашивался на них постоянно, чем и заработал себе в авиаотряде кличку «доктор-ассабист». Ассаб находится на берегу Красного моря, в котором вода периодически достигает температуры человеческого тела и ощущение от купания походит на парение в невесомости (не парил - просто так представляю — примеч. авт.). Берега моря охраняли друзья кубинцы, которым я периодически привозил советские консервы и свежие номера журнала "Огонёк". По тем временам это был официально запрещённый на Кубе «коротичский рупор демократии и гласности», и многие кубинцы-врачи, учившиеся в Союзе, были счастливы пролистать журнал быстро и в одиночку, когда везли нас купаться. Пляж располагался между рыбацкими деревеньками Бабуиновка и Макаковка, как мы их называли.

Ассаб Бабуиновка

Это была единственная не заминированная кубинцами узенькая полоска вулканической породы вдоль моря, без единого растения. По берегу деловито носились крабы и рыбацкие дети, не обращая внимания на которых мы купались нагишом.

Воздух периодически вспарывали летающие рыбы - смотрелось это здорово, хотя взлетала, если честно, какая-то невзрачненькая и серенькая с виду килька, и без всяких там крыльев - наверное, просто дурела от жары.

Однажды такая сявка влетела аккурат в нижнюю губу штурмана Володи, отчего эта губа у него на жаре +46 в тени вспухла до гигантских размеров. Пришлось сматывать удочки в ближайший бар на аэродроме, где мы веселились с пивом, а Вован сидел злой и обиженный рыбой с куском льда на раскатанной буквально губе.

В свой первый прилёт в Ассаб я снабдил местную публику аспирином, и после этого официально считался у них шаманом. Мне даже задарили пойманную в сеть черепаху, из которой я собирался сварить супчик, но на жаре она мгновенно стухла, из клюва потекло что-то неприятное на вид и запах, и я передарил её нашим грузчикам-эфиопам в Аддис-абебском аэропорту.

Купались первый раз в Ассабе мы долго - потом приехали ребята из аэропорта с известием, что от жары у «Ан-12» что-то вышло из строя, и что взлетим мы часов через пять - по темноте. Ума уехать с пляжа у нас не хватило. Несмотря на то, что мы практически всё это время находились в воде - плавая и рассматривая фантастической красоты рифы и их обитателей (но плавая нагишом), все сгорели практически до второй степени - т.е. до пузырей. Сгорели полностью - только стопы и остались целыми. Могли мы только стоять, и цвет кожи был примерно таким же, как мой ярко-красный финский спортивный костюмчик. Так и запечатлели меня на фото - я в тон костюма.

Часто летали мы в Бахр-Дар. Это городок с военно-учебным аэродромом на берегу озера Тана, из которого берёт начало Голубой Нил. На многочисленных островках этого нилоносного озера находятся христианские церкви и монастыри. По местным законам, человек, совершивший противоправное действие, становился неприкасаемым для властей, укрывшись в одном из этих монастырей. Так нам рассказывали по крайней мере.

У истока Голубого Нила находился прекрасный отель «Тана» с рестораном, куда мы обожали ездить обедать (кормили в авиаотряде советскими консервами, а выполняя полёт, мы имели законное право поесть в ресторане, и, каюсь, я иногда летал, чтобы просто по-человечески поесть). Прямо из окна ресторана видны были лениво плывущие брассом гиппопотамы, деловито снующие по птичьим делам цапли и нечто, напоминающее крокодилов. Рассмотреть их ближе не удавалось, тем более сфотографировать - эти твари молниеносно смывались в воду от любого шороха. Некоторые уверяли, что это вараны-исполины. Не знаю.

Однажды эфиопский лётчик с полным боекомплектом на истребителе-бомбардировщике заходил на посадку в аэропорту Бахр-Дара и у него не вышло шасси. Летуну приказали в целях сохранения взлётки (взлётно-посадочной полосы - примеч. авт.) скинуть бомбы с отключёнными детонаторами в озеро, однако наши инструкторы не учли, что этот летчик был эфиопом. Он с перепугу осуществил активное бомбометание прямо по центру Таны. Взрывчики были славные - содрогнулась земля в округе, по озеру несколько раз прошло цунами, которое выбросило на берег лодки несчастных рыбаков, совершенно ополоумевших от увиденного не киношно-копполовского "Апокалипсиса".

Потом всплыли гиппопотамы и куча всякой рыбы, в том числе и знаменитый нильский окунь, чьим филе мы так любили лакомиться в ресторане на берегу... Тут же прилетела целая советско-эфиопская комиссия с разборками. Жаль, что на встрече оркестранты не додумались вместо протокольных гимнов сыграть им "Полёт валькирий"....

Однажды мы развозили в качестве «гуманитарки» австралийские галеты. Очень хотелось есть - не успели пообедать в аэропорту загрузки. Галеты были неплохими на вкус, но жестковатыми и солененькими - ну уж очень захотелось после них воды. Недолго думая, мы попили чайку в полёте, и началось. Галетная масса, разбухнув в желудке, попёрла из всех наших естественных отверстий (согласно инструкции, которую мы не прочитали, эти галеты размачивают водой до употребления).

Пришлось сажать вертушки на «вынужденную» где-то в пустыне, рядом с деревушкой, где нас ожидал приятнейший сюрприз. Зарулив в местный шалманчик из трёх тукулей (тукуль - глинобитное жилище - примеч. авт.), спрятанный за живой изгородью из кактусов, мы нарвались на целую компанию симпатичнейших блондинок, врачих-шведок. Они в тех краях боролись с малярией или туберкулёзом - я уж не помню. Степень сексуального голода у мужиков примерно совпала с таковой у «безгранично-врачебных» шведок, и это срезонировало. Да что там срезонировало - взорвалось таким гормональным взрывом, что, не зная ни слова по-английски, мои летуны расщебетались покруче Казановы. На всё про всё у нас было 2 часа - садились мы внепланово, но все всё успели. Белокурые красавицы, невзирая на пыльное облако от винтов, долго махали нам вслед шляпами. Некоторые всплакнули, некоторые чуть не всплакнули в ответ. Удивительно, но об этой истории никто не проболтался. Сообщаю её здесь, как и некоторые другие, первым. Так сказать, не А. Дюма — но - "Двадцать лет спустя"...

Послесловие

Ребята - экипаж вертушки, с которым я летал чаще других, погибли вскоре после моего возвращения в Союз. До мелочей помню, как я об этом узнал. День выдался смурым - в литовском Паневежисе, где я служил после Эфиопии, шёл мелкий февральский дождь, и, придя на вечернее построение немного раньше, я забрёл к дежурному по штабу как раз в тот момент, когда посыльный принёс с почты "Красную Звезду".

В ту пору я начинал читать газеты всегда с последней страницы, и в глаза сразу бросился некролог - официальный, куцый и скупой - тогда у нас даже гибель преподносили как военную тайну. Ребята погибли по воле злого рока с конкретной фамилией. В горах был туман, и выдана им была карта 5-ти километровка. И была не обозначенная на карте такого масштаба гора. Из-за тумана увидели её слишком поздно. Были мощный взрыв, сильнейший пожар, после которого нашли только пепел... Вот так и погибли Серёжа - командир, Игорёк - правачок, Саня - переводчик, мальчишка-стажёр из ВИИЯка и несколько пассажиров, которых я не знал.

Осталась память. Вечная память.

P.S.

В феврале 2010 года исполнилось 20 лет гибели ребят. Нет уже страны, посылавшей нас в "спецкомандировки". Выросли дети погибших ребят. Жена Саши-переводчика была беременна на момент его гибели. Наверное, ребёнок не раз её спрашивал, кем был его отец и что он делал в "жёлтой, жаркой Африке". Задавал себе этот вопрос и я. Мы выполняли свой воинский долг и старались выполнить его честно. Это мой ответ, и я считаю его честным, хоть он и звучит, наверное, пафосно... Двадцать лет этот "пепел Клааса" стучал в мою грудь. Я должен был это написать. И не только ради детей погибших ребят, но и ради всех своих друзей из той поры моей жизни. Некоторые упрекают, что не стоило писать в форме "баек" - не та тема. Не согласен - именно стёбовое отношение к той реальности (да и ко многому, чему я был свидетелем в своей армейской жизни) помогло мне, - я уверен в этом, - сохранить рассудок. И это не перефраз эпохалки - "Кто в армии служил, - тот в цирке не смеётся". Это правда. И я благодарен своей армейской судьбе за то, что она именно такой случилась в моей жизни.

Со многими из сослуживцев я потерял связь - рад буду откликнуться на их письма. Адрес - olegtatkov@rambler.ru

Газетная вырезка с сообщением об авиакатастрофе

P.P.S.S. Оказывается в эпоху "цветущего застоя" все погибшие в Эфиопии проходили в потерях МО как самоубийцы - так писали с справках о смерти, которые выдавались на руки родственникам вместе с "грузом-200" в цинках... Слава Богу, что мои друзья хоть посмертно не были так унижены...

................................................................................................................................................................

Ирина Андреева (Москва)

Ирина Андреева

Про «по грибы»

За грибами я ходила один раз. Мне было восемь с половиной. Собирались с вечера. Мама жарила котлеты, мыла овощи и на нас с папой временами отвлекалась распоряжениями: принести, подать, не путаться под ногами. Тонкой ниточкой поджатых губ давала понять, что всё делаем не так... короче «идите-ка... спать». В кровати мечталось, как завтра надену китайские новые кеды.

Утро не задалось... Разбудили так рано, что рано ещё и не наступило. Новые кеды надеть не дали. С соседями-грибниками долго впихивали все вещи в папину машину... потом утрамбовывались в неё сами. Все сели, случайно увидели меня, спящую стоя рядом. Затащили внутрь на чьи-то колени.

Только заснула – опять будят... Мол, приехали-вылезай. Разобрали корзинки и долго спорили, в какую сторону дороги идти в лес. Мне корзину не дали, сказали, что через два года дадут, когда ботаника начнётся в школе.

В лесу было зябко от утреннего тумана и вкусно пахло сыростью. Все разбрелись и шуршали листьями – искали грибы. Аукались, чтоб не потеряться.

Грибов я знала два вида: съедобные и несъедобные. Несъедобные это – некрасивые поганки, красивые мухоморы и много страшных историй со смертельным концом. Со съедобными сложнее... Все они похожи друг на друга, а отличаются деревом под которым растут. Под берёзой – подберёзовики, под осиной – подосиновики, под сосной в бору – боровики, опята – на пнях, сыроежки едят сырыми, маслята с маслом, а грузди слишком солёные, на любителя.

Грибы от меня прятались достойно — видимо, детей не любили... Да, собственно, я их тоже. Но хоть бы один выглянул, чтоб не всухую проигрывать...

Стала хитро ходить за каждым взрослым и подглядывать, пытаясь быстротой реакции победить опыт. Вот папа явно нашёл гриб (я гриб ещё не вижу). Папа достаёт нож и наклоняется (я гриб не вижу). Папа встаёт – в руках гриб-невидимка. Грибоискание потеряло всякий смысл – взрослые знают великую грибную тайну...

Захотелось есть. Жалобно стала канючить у мамы хоть кусочек сыроежки для умирающего от голода ребёнка. Но она, как грибная фея, порхала от меня с полной корзинкой до следующего гриба. Сжалился папа. Аукнул общий сбор. От радостного предвкушения маминых котлет не сразу поняла о серьёзных разногласиях взрослых – в какую сторону идти к машине.

Взрослые пытались идти сразу направо-налево-на-северо-юго-запад-восток, доказывая свою правоту муравейниками, мхом на дереве, зрительной памятью, природным чутьём и родственником-геодезистом по бабушкиной линии. Я стала спотыкаться и падать, имитируя смерть от истощения. Мама сказала, что, мол, она не виновата, что мой папа страдает географическим кретинизмом, и что мне лучше потерпеть. Я поняла, что придётся выживать в одиночку.

Солнце садилось, когда мы выползли к шоссе. Нашей машины не было видно ни на правом, ни на левом горизонте дороги. Папа, почуяв каким-то мужским нюхом правильное направление, ушёл за автомобилем. А мы остались сидеть на брёвнышке у старого кострища. Взрослые, устало переругиваясь, хвалились грибами... мешками грибов, ведрами, вагонами своих грибов...

И тут наступил сказочный момент этой грибной истории... Я увидела втоптанную в пожухлую траву грязную горбушку батона, недоеденную предыдущими туристами-грибниками. В тот же миг сладкий вкус белого хлеба вперемешку с комочками земли таял у меня за щекой... Мама кричала что-то про «выплюнь немедленно»... Если бы она применила силу – я б откусила ей пальцы.

С тех пор если родители и брали меня с собой в лес-на-природу, то оставляли в машине – сторожить их котлеты и бибикать...

...........................................

Про детство-коту-под-хвост

У меня сестра младшая... на десять лет. Я-то надеялась, что у мамы – глисты. Советовала ветеринару показаться. А она – ребёнка родила, получилась девочка. Ну, и пошло: гули-гули, агу-агу, уси-пуси, понюхай какашки – творожком пахнут.... И всё! Детство моё кончилось резко. Прощайте «казаки-разбойники», «штандер», велик-напрокат-на-всё-лето; «ваша Ира на заборе повисла» – тоже в глубоком прошлом.

Друзья на стройку – кабель воровать и из цветных проволочек браслетики плести, а я в

песочнице куличики леплю, сестра их кошачьими катышками украшает. Ребятам завидую, на сестру гавкаю. Один гавк – «Домой», два гавка – «Не бери в рот». Слушалась... Вариантов у неё не было.

Утром, по дороге в школу, закидывала её в детский сад через дырку в заборе. Иногда промахивалась, и уже у школы обнаруживала сестру не закинутой, а наоборот... стоит с открытым ртом и наши школьные новости глотает. Про кто влюбился в Вову Тазина, про старшую пионервожатую Егорову, курящую в пионерской комнате, про Лидку Козлову– беременную точно, про кто сделал алгебру – дай списать...

Мешком со сменной обувью, с улюлюканьем гнала её назад в детский сад. Опаздывала

на первые уроки почти всегда. Старый математик Давид Львович с вечно выпачканной мелом ширинкой даже привык и не начинал ставить двойки, зная, что вот-вот и я подойду за своей...

Когда сестра выросла во взрослую умную тётку и даже больше – в учительницу французского языка, мы подружились... Детства всё равно не вернёшь...

Оказалось у неё отменное чувство юмора, не поддающееся классификации. Такая жгучая смесь видения гротескного, нелепого, приправленного на глаз двойным смыслом и чёрным юмором по вкусу. Если она в хорошем настроении – её «несёт»... А если мы собираемся вдвоём – нас может вынести только её дочь Соня – флегматик ростом два метра без пятнадцати сантиметров, реагирует на раздражитель только на следующий день к вечеру.

Родная мать нас в паре не переносит. Только поодиночке и строго дозировано.

Мама наша – принципиальный пессимист и природный меланхолик с истерическим уклоном и жизненной установкой «Всегда права». Жизнерадостного оптимиста-холерика не понимает... думает: он такой дурак и из вредности... Наш с сестрой патологической случай объясняет отцовскими генами. Я с ней согласна, спорить – себе дороже... Она палкой своей мух на лету сбивает... вместе с плафоном. Может и в лоб... ею.

Сестра тоже молодец – удар держит. Не зря я её по песочницам пасла, сопли вытирала, от соски отучала, русские былины вместо колыбельных выла, сигареты отбирала и даже ранец с мухомором к первому классу купила.

Внешне сестра моя красивая, как и я. И фигура у неё стройная, только запущенная. Весовые пропорции у нас два к одному... Её сто десять килограмм к моим пятидесяти пяти.

Своим знакомым она меня представляет так: это, мол, сестра моя старшая, на десять лет... через десять лет и я такой буду. Некоторые верят, рецепт просят, но мы семейные секреты не выдаём, только прозрачно намекаем на моё тяжёлое детство.

Как-то летом сестра родила своего сына Матвейку. Забирать их из роддома приехал молодой муж с нашим папой. Передав санитарке вещи жены, собранные строго по списку, и всякие пелёнки-распашонки с зелёной почему-то ленточкой, он в ответ получил записку недоумённо-угрожающего характера: «А босоножки?»

Какие проблемы? Они же с женой одного роста, одного веса, одного сорок первого размера обуви. Недолго думая, молодой отец достаёт из багажника автомобиля дачные галоши тестя – 44 размера. Переобувается, а свои свадебные узконосые туфли передаёт жене, просовывая их в дверь, откуда слышится ор уже спелёнутого сына.

Получив это странное дополнение, этот завершающий чёрный мазок к белому воздушному платью из индийской марлёвки, сестра невозмутимо обувается и, практически наплевав в открытые рты медперсонала, осторожно неся кружевной свёрток, перевязанный зелёной ленточкой, выходит к любимому.

Навстречу – походкой мастера спорта по лыжной ходьбе – скользит галошами по полу радостный муж с букетом под мышкой и коробкой конфет в зубах. От переполняющих

его гормонов счастья, с блаженной улыбкой «Дождался!», он делает орущему сыну «козу рогатую» из двух свободных пальцев....

Молодая семья воссоединилась и, под вспышкой фотоаппарата тестя, обнялась навечно...

Кстати, наследник не уставая орал последующие два года....

................................................................................................................................................................

Борис Б. (г.Уфа).

Борис Б

Фраер

Наш путь от Урала до Дальнего Востока завершился, и мы втроем - мама, младшая сестра и я - с облегчением покинули купе поезда.

Осталось совершить перелет от Хабаровска до Магадана, проехать 300 км. на автобусе - и будем дома. На все про все еще суток двое. В аэропорту Хабаровска - тепло, сухо, хотя и стояла вторая половина октября. Билеты были куплены на завтрашний рейс, и поселили нас в аэропортовскую гостиницу без слова. В общем, жизнь удалась. Аэропорт Хабаровска по моим тогдашним представлениям был громадным, светлым.

Большие залы ожидания, ресторан, буфеты, и еще что-то, а самое интересное - круглосуточный кинозал и даже парикмахерская. Насмотревшись кинофильмов, я остановился перед парикмахерским залом. И тут меня осенило, что это - последняя цивилизованная парикмахерская на моем пути на ближайшие три года. Дома меня ждала только старая отцовская механическая машинка для стрижки волос. Мягкое кресло, хорошее освещение, вежливый парикмахер - все тридцать три удовольствия, и когда еще будет такое!

В Магадан прилетели уже поздно вечером. Ночевали в зале ожидания, темном, сыром и холодном. Утром, опять же в темноте, с трудом забились в автобус. До дома оставалось часов десять езды. Дорога вилась между сопками, на склонах которых лежал уже зимний снег, виднелись редкие лиственницы, заваленные снегом карликовые березы, кедровый стланик.

Еще в аэропорту мы стали готовиться к встрече с холодами. В отпуске мне купили красивое осеннее пальто, ботинки, кепку. Все это было надето, и сразу стало видно, что возвращается домой настоящий отпускник с «материка».

Наконец, приехали. Выгрузились из автобуса сами, выгрузили свои многочисленные чемоданы, сумки, сетки. Кругом были темень и тишина, от которых отвыкаешь в поездах, самолета, аэропортах. Из всех звуков - только редкий собачий лай. Несколько лампочек на столбах слабо освещали быстро удаляющейся вдаль по трассе теплый автобус. Снег под ногами хрустел, как и положено при тридцати градусном морозе. Холод стал быстро проникать под мое новое красивое пальто, залез в модные ботинки, прихватил уши... Вот тут до меня стал доходить смысл, который вкладывается в понятие «фраер»... Именно им я себя в какой-то момент и почувствовал! Долго не раздумывая, подхватив все свои вещи, мы быстро с редкими остановками побежали в сторону дома.

…....................................................

Сыворотка правды

Мужская часть нашей поселковой улицы как-то в выходной день летом скучковалась вокруг шахмат. Долго находиться на улице в нашем колымском поселке было не принято - этого попросту не позволяли комары. Но если правильно одеться, беспрестанно курить и не гоняться за каждым комаром, а снимать их с лица обеими ладонями, то можно поиграть и в шахматы. Параллельно игре шел философский диспут.

С пионерской прямотой я завил, что в любом случае нужно говорить правду и совершать правильные поступки. Мужчины на мое заявление не обратили внимания, и я успокоился. Принимал участие в игре в шахматы и наш ближайший сосед дядя Леша. Дядя Леша работал водителем, редко улыбался, был охотником, с его мальчишками я дружил. В это же день, когда все разошлись, дядя Леша, почему-то рассказал мне, пацану, одну из своих жизненных историй. Во время Великой Отечественной войны он был чуть старше, чем я на день нашего разговора.

Так получилось, что его семья оказался в оккупации под немцами. Различного брошенного оружия вокруг их деревни было достаточно, и он, как и некоторые другие, припрятал винтовку. Оккупация продолжалась недолго, вскоре их освободили наши войска. Через некоторое время вышел приказ, в котором предписывалось всем у кого имелось оружие сдать его в органы внутренних дел.

Ни награды, ни наказания за сданное оружие никто не обещал. Молодой дядя Леша как честный, правдивый гражданин, никому ничего не говоря, пошел и сдал припрятанную им винтовку. В результате он вышел на свободу уже взрослым мужчиной после 1953 года, а лет так через десять состоялась наша беседа. Больше он никогда со мной никаких разговоров не вел. Но его пример из собственной жизни в дальнейшем всегда заставлял меня крепко подумать, прежде чем сказать требовавшуюся от меня «правду».

…..........................................................

Чужестранец

Конец 50-х годов прошлого века. После скитаний по Дальнему Востоку отец привез нас в небольшой поселок золотодобытчиков, расположенный на правом притоке печально известной реки Колымы. Большинство местных жителей были бывшими заключенными колымских лагерей, не уехавшими по каким-то причинам к этому времени на "материк". Пережив первую, ну очень суровую, зиму в комнате барака, отец с матерью купили небольшой пристрой к дому, площадью около 16 кв.м.

Время примерно полдень. Июль, середина короткого северного лета. Мы с сестрой предоставлены самим себе. Поскольку мы только что переехали на другую улицу, надо было идти осваивать новую территорию, знакомиться с соседями. Прежние наши друзья, в т.ч. и Коля Линдер, остался в барке на другом конце поселка. Вокруг ни души. Улица состоит из маленьких кривоватых домишек, плотно прижатых друг к другу, этакий микрорайон - «шанхай» социалистического поселка (соцгород).

Во многих дворах на цепи сидят совсем не маленькие собаки-овчарки. Описав круг по ближайшим переулкам, мы, наконец, встретили худенького чистенько одетого мальчишку на вид - нашего возраста. К этому времени я уже заметил, что в поселке много детей примерно одного с нами времени рождения (1953-1956 г.р.). Увидев незнакомцев, мальчик напрягся - и тут же откуда-то появился его отец. Взгляд этого мужчины меня, шестилетнего, поразил, и я периодически по жизни его вспоминаю. В его напряженном прищуре я увидел и страх, и удивление, и вопросы. «Кто мы такие? Откуда мы взялись? Несем ли угрозу?»

Постепенно глаза его потеплели, и он стал с необычайно ласковой улыбкой расспрашивать нас, кто мы такие, где мы живем и что тут делаем. Уже потом я понял, что он ощущал себя местным, а мы были для него чужестранцами с "материка", преодолевшими тысячи километров, приехавшими из-за двух морей (Японского, Охотского). Фамилия мальчика была Закровецкий, он был ровесником моей сестры. Мы так с ним и не подружились. Вскоре он и вся его семья уехали к себе на родину. Западенцев в поселке проживало больше чем немцев, грузин, латышей, татар, и прочих.

Уже позже такие же взгляды я заметил у ребят-таджиков, когда они появились в нашем учебном взводе во время службы в рядах Советской Армии.

................................................................................................................................................................

Владимир Пархоменко

Владимир Пархоменко

Сценка в троллейбусе

Троллейбус идёт от вокзала к Московскому кольцу. На остановке у вокзала садится много людей. В послепосадочной тишине все обращают внимание на мальчика лет семи, голова которого обмотана тёплым шерстяным шарфом (в июне месяце!), сидящего рядом с заметно расстроенной дамой среднего возраста. Мальчик говорит к даме:

- Мама, но я вправду похож на короля ?

- Сволочь ты, а не король! - дама не сдерживает своих эмоций.

Тут же за отрока вступается нестройный хор голосов, преимущественно женских:

- Как вы можете так говорить маленькому ребёнку?

- А вы посмотрите, что у него на голове! - ответствует раздражённая дама, снимая тот самый шерстяной шарф...

И в лучах утреннего июньского солнца начинает сверкать и переливаться внутренним светом хрустальная ваза рублей за триста (для справки — средняя зарплата инженера тогда составляла 120 рублей), которую отрок надел на голову.

Голова немного отекла и снять вазу в домашних условиях невозможно. Разбить — опасно, да и жалко. Вот они вдвоём едут в травматологическое отделение городской больницы — за помощью. Пока дама рассказывала эту историю — кто просто смеялся, кто уже вытирал слёзы, а мальчишка улыбался открытой детской улыбкой...

................................................................................................................................................................

СТИХИ

Павел Гладких (Москва, Зеленоград)

Павел Гладких

Ветер

Дням осенним на потребу,

надрываясь от тоски,

Навевает ветер небу

мыслей пасмурных мазки…

Старый пруд

Как, старый пруд, красив ты утром,

когда усталая вода

В преддверье солнечного дня

стоит в оцепененье мудром...

Разлука

В разлуке только понимаешь,

Как истины в любви просты:

Не цену чувства постигаешь,

А только степень чистоты.

Ревность

Вдохновляясь музой страстной,

Я готов тебе прочесть

Энеиды стих прекрасный,

Чувством вспоенную речь.

Проведу стихи парадом,

Серенады стану петь...

Только, милая, не надо

На других парней смотреть!

…............................................................................................................................................................

Дмитрий Пентегов (Тамбов)

Дмитрий Пентегов

Философы в пивной

Полно философов в пивной,

А математиков - не очень.

Стоит на этом шар земной

Довольно крепко, между прочим.

Недаром в первобытный век,

От болтовни устав, наверно,

Открыл пещерный человек

В пещере первую таверну.

Пришли философы толпой,

Уютно разместились в гроте,

И пили брагу день-деньской,

И не мешались на охоте.

Заветам пращуров верны,

Пивные закрывать не будем!

Пускай сидят там болтуны

И не мешают умным людям.

Да не отменят никогда

Такой подход утилитарный!..

Давайте выпьем, господа,

За склад ума гуманитарный!

ЖЕНЩИНА-КОШКА

Мужчина, и не робкий, и не дерзкий,

Уже давным-давно не холостой,

На перекрёстке Мира с Пионерской

Вчера столкнулся с женщиной-мечтой.

Купив ингредиенты для окрошки,

Он шёл, уныло погружён в дела.

А мимо грациозно, словно кошка,

Какая-то красотка проплыла.

И он прервал свой шаг неторопливый,

И оглянулся, чуть не застонав,

И взглядом охватил её извивы

И вышивку на узеньких штанах.

А дева шла, чуть бёдрами качая,

Вокруг распространяя колдовство,

И, кажется, совсем не замечая,

Что в омут опрокинула его.

В душе его царило помутненье.

Он оробел, как школьник на балу.

Но скрылось мимолётное виденье,

Мелькнув карманом брючек на углу.

А он рванулся в тот же переулок,

За нею с опозданьем поспешив.

Но переулок был угрюм и гулок,

И в нем не наблюдалось ни души.

Таращились немытые окошки,

Дома ветшали, все до одного.

А рядом на земле сидела кошка

И сквозь прищур глядела на него.

И дрожью окатило вдруг мужчину,

Он даже лоб, смутясь, перекрестил,

Хоть никогда не верил в чертовщину

И в церковь с малолетства не ходил.

И, выругавшись коротко и смачно,

От шока отошедший не вполне,

Он поспешил из закоулков мрачных

К домашнему уюту и жене.

Она на кухне жарила котлеты

И, кажется, была раздражена.

А он вдруг вспомнил молодость и лето,

И ночи их совместные без сна.

На свадьбе их студенческой пирушку,

Под каблучком ледышек лёгкий хруст -

И вдруг поцеловал её в макушку,

И потянулся к вишням нежных уст...

И пробил час супружеского долга,

И страсть зажглась, а свет везде погас,

И на двуспальном ложе долго-долго

Поскрипывал пружинами матрас.

… Стояла ночь, и было очень поздно.

Она из спальни вышла на балкон,

И потянулась к небу грациозно,

И издала мурлыкающий стон,

И в темноте стояла так, нагая,

Под песнь цикад в разросшемся саду,

И долго, совершенно не мигая,

Смотрела на Полярную звезду.

В сырых лугах кричали коростели.

Уже прохладой веяло с реки,

И под луной на пальчиках блестели

Украшенные лаком коготки.

(дано с некоторыми сокращениями и изменениями. Полностью и без редактуры можно прочесть и сравнить здесь)

….....................................................

* * *

Опять октябрь. Над нашей зоной

Летят упитанные гуси.

Жульё одето по сезону.

Вся отрицаловка - на СУСе*.

И бесконвойник на продскладе

Картошку жарит вечерами.

Бандиты с ужина в отряды

Бредут локальными дворами.

И в том отряде, что повыше,

Глядят, как за тройным забором

Идёт вдали, почти не слышен,

По расписанью поезд скорый.

Заката рдеют переливы.

Дневальный окна утепляет.

И срок течёт неторопливо.

И всё никак не иссякает...

___________________________

*СУС - строгие условия содержания

…............................................................................................................................................................

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИЗ «НИ ДНЯ БЕЗ СТРОЧКИ»

Поскольку сегодня ПИФ наш не обычный, а последний перед подведением итогов, самое время подумать о том, куда нам после окончания этого конкурса податься. Один из адресов — наша литгостиная в соцсети КП. В частности — Сообщество «Ни дня без строчки». Нынче мы представим несколько интересных работ наших авторов, работающих в жанре миниатюры. Среди них — и знакомые нам по ПИФу литераторы. Давайте-ка на пробу и их проголосуем! И пожелаем удачи в конкурсе. А кто захочет присоединиться, это можно сделать здесь.

Поздравляем вас!

Фотографий наших "сообщников" мы не даем, поскольку надеемся их увидеть на форуме - каждого со своей любимой аватаркой.

Тогда и полюбуемся на вас.

А всем сразу - поздравление с выходом на сайте и, конечно, цветы, Грачевой самолично собранные.

Выбирайте кому какой нравится!

ПРОЗА

Мэльс Мустафин

Смена эпох (эпизоды послевоенной школьной жизни)

1. Школьная линейка. Директор говорит: «У кого есть перочинный ножик, дайте мне пожалуйста». Все напряжённо молчат, и только я, наивный второклассник, выхожу вперёд и протягиваю директору ножичек. Он хватает меня за шиворот и торжествующе провозглашает: «Вот кто вырезает на партах всякие гадости!». Я ошарашен. Я-то думал, что ему, действительно, ножичек понадобился и хотел помочь…Какое коварство со стороны директора! Хорошо, что учительница вступилась за меня.…

Школьная линейка. Перед строем девочку исключают из пионерок за то, что застали её на базаре, помогавшей матери продавать семечки. Старшая пионервожатая снимает с обливающейся слезами девочки пионерский галстук. Но видно, что вожатую тоже заставили, и эта процедура ей в тягость.

В школе так холодно, что сидим не раздеваясь. «Дети, – говорит учительница, – если у кого есть возможность, принесите завтра в школу хотя бы, по одному полену дров». И ведь приносили.

В большую перемену все разбредаются по углам, чтобы покушать. «Покушать» - это громко сказано. Пара ломтей ржаного хлеба, две варёные картофелины, огурец…это уже хорошо. Если есть варёное яичко, так это уже роскошь. А если есть кусочек сахара, то можно попить в коридоре и кипятку из кружки, пристёгнутой цепочкой к баку.

Некоторые уходят подальше, чтобы никто не видел, что им в школу принести было нечего. Годы, с сорок шестого по пятидесятый, были страшно голодными.

…В класс заходит директор школы Алексей Иванович в сопровождении парочки учительниц. Директор держит речь: «Дети, в вашем классе есть ученики Иванов и Николаев, которые каждый день ходят в школу из соседней деревни за семь километров.

Они учатся хорошо, но их семьи – простые колхозники и не могут нормально одеть своих детей. Иванов и Николаев ходят в лаптях, а это в наше время уже стыдно. Школа нашла возможность оказать помощь и приобрела им ботинки. Мы пришли вручить им эти подарки». Вряд ли тогда кто-то мог предполагать, что один из этих мальчиков станет впоследствии доктором технических наук.

…Концерт художественной самодеятельности. Так называемая живая пирамида - непременный номер концерта, обычно финальный. Под бравурный марш баяниста и негромкие команды в несколько приёмов строится пирамида, на самый верх взбирается завершающий и, бодро салютуя, выкрикивает лозунг: «Спасибо любимому Сталину за наше счастливое детство!»

В этот раз завершающей была девочка, дочь председателя исполкома, Лиля.То ли она слишком резко салютовала, то ли на нижних ярусах сплоховали, но пирамида рухнула самым безобразным образом. Бедная Лиля успевшая выкрикнуть лишь первую половину лозунга, так ударилась головой об деревянный пол, что потеряла сознание. Для неё этот случай закончился больницей.

2. За летние каникулы мы здорово обрастали и перед школой нас приводили в порядок - как водится, в последний момент. Мальчикам класса до восьмого положено было стричься «наголо». Это была вынужденная мера: непременные спутники тяжёлой и бедной жизни – вши - в послевоенные годы были настоящим бедствием.

31 августа вечером мама машинкой постригла моего старшего брата и взялась за меня. Едва она провела первую полосу от уха до макушки, у машинки отломилась ручка. Что делать?

Взрослые меня успокоили: пойдёшь утром на школьную линейку в кепке, постоишь, а потом отправишься в парикмахерскую, учиться-то во вторую смену. Обманули, наивного.

Директор, окинув взглядом строй, скомандовал: «Снять головные уборы!». Конечно, все сняли, кроме меня. Директор посмотрел на меня с недоумением: «Ты что, не слышал?».

Я похолодел, но не шевельнулся. Тогда директор подскочил ко мне и схватился за кепку.

Я вцепился в головной убор обеими руками, пытаясь ещё глубже натянуть его. Но грубая мужская сила взяла верх, директор сорвал с меня кепку и…с изумлением уставился на мою невиданную причёску. Повеселил я всех, а линейку пришлось так и простоять со слезами на глазах.

В школе постоянно устраивались читательские конференции – обсуждались прочитанные книги. В те годы выходили новые произведения про героев пионеров. «Улица младшего сына» (про Володю Дубинина), «Повесть о Зое и Шуре» (про Козмодемьянских), «Четвёртая высота» (о Гуле Королёвой), и другие.

До выхода отдельной книгой они печатались в «Пионерской правде» из номера в номер и зачитывались «до дыр». На конференциях звучали отрывки из этих книг, их герои

ставились в пример как образцы для подражания.

В нашей семье любили книги и осенними, зимними вечерами при свете керосиновой лампы по очереди читали вслух. Тогда о телевидении никто и понятия не имел, радио-то было не у всех, и книга, действительно, служила источником знаний.

А мы были уверены, что живём в самой лучшей стране, а за границей буржуи-кровопийцы только и делают, что нещадно эксплуатируют трудящихся.

Прочитав книгу «Дети горчичного рая» о жизни негров в Америке, я написал письмо в редакцию («…ваши отзывы об этой книге пишите по адресу…») Выразив своё возмущение притеснениями негров, я пригласил героя книги к нам, заверив, что буду ему настоящим другом и что негров у нас не бьют. И мне ответили! Написали, что я хороший пионер и пожелали вырасти настоящим патриотом.

На физкультуре мы сдавали «нормы БГТО» («!»Будь готов к труду и обороне) и ГТО («Готов…») И, надо сказать, делали это с увлечением, а значки, честно заработанные, носили с гордостью.

Это была целая система военно-патриотического и физического воспитания, которая охватывала всё население, начиная с детей десятилетнего возраста.

А сейчас мало кто помнит, что за учёбу в старших классах, техникумах и ВУЗах надо было платить.

Так было с 1940 по 1956 год. Кажется, и сумма была установлена небольшая, не более 10 % от дохода семьи при одном работающем. Что, так уж нужны были деньги для системы образования?

Нет, скорее дело в другом. При таких условиях колхозники, вообще, не получавшие денег за свой труд, отсекались от образования более семи классов (хватит для работы в колхозе), да, к тому же лишённые паспортов, обречены были всю жизнь жить в деревне.

Кроме того, за учёбу в военных и ремесленных училищах не надо было платить, что стимулировало поступление в них молодёжи. Стране нужны были рабочие и военные.

3. Нынешнему поколению трудно представить, какую роль играла личность Сталина в жизни страны. Сталин во всём, Сталин везде. Сталинские великие стройки, планы преобразования природы, сталинские премии, десять сталинских ударов во время Великой Отечественной Войны…всё это ОН, великий вождь и учитель! Он думает за нас, решает за нас и предвидит на много лет вперёд! В 1950 году на экраны страны вышел первый советский цветной художественный фильм «Падение Берлина».

Все смотрели его по многу раз. При появлении на экране Сталина в зале раздавались аплодисменты. И вдруг - как гром среди ясного неба… Вспоминаются мрачные мартовские дни 1953 года. Сообщение о болезни Сталина, бюллетени о состоянии его здоровья, а затем и его смерти потрясли страну. Шли угнетающе мрачные митинги, радио на улицах во всю мощь транслировало траурную музыку и выступления известных людей. «Обливается сердце кровью… Наш любимый, наш дорогой! Обхватив твоё изголовье, Плачет Родина над Тобой» (Ольга Бертгольц).

Конечно, многие плакали, но сильнее было ощущение страха и тревоги. Что-то будет? 9 марта 1953 года в 12 часов дня вся страна остановилась на 5 минут, ревели гудки заводов, выли сирены и паровозы. На траурном митинге в школе выступил директор, несколько заплаканных учительниц и кто-то из учеников. Разнёсся слух, что лучших тринадцатилетних учеников примут в комсомол («Сталинский призыв»), но не помню, чем это кончилось. Учёбу в этот день отменили, и мы с моим другом Валентином Макаровым пошли к нему домой. Хотя слово «дом» никак не подходило к их жилищу. Жили они в землянке!

На окраине посёлка таких землянок было много. В них обитали эвакуированные, бежавшие от войны из западных областей. Отец Вальки работал у нас в школе учителем физкультуры. Почему в пятьдесят третьем году они ещё оставались у нас, мучаясь в землянках, сейчас для меня загадка. Тогда я об этом не задумывался. Наверное, для возвращения они должны были получать разрешения. Ещё в первое посещение их подземного жилища я был удивлён обстановкой. Два топчана, печка-буржуйка, дощатый стол и …большой книжный шкаф, набитый книгами, заманчиво сверкающими позолотой корешков.

Впрочем, Валя предупредил, что книги они никому не дают. Мы поделились с его отцом мыслями о несчастии, постигшем нашу страну и всё прогрессивное человечество, выразили опасение, что коварные капиталисты, воспользовавшись ситуацией, могут напасть на нашу страну. Похоже, Макаров-старший не очень-то разделял наши мрачные мысли, отделавшись молчанием. Люди не любят перемен и боятся их, но тогда понимали их неизбежность и ощущение тревоги овладело всеми. Начиналась новая эпоха.

…............................................................................................................................................................

Алексей Досков

***

Непонятно, что происходит сейчас в природе. То ли конец весны, а может начало лета. И что пить тогда прикажете? Холодное пиво, горячий грог или может быть обыкновенный зеленый чай с жасмином? Путаница за окном, путаница и в душе.

Открываю скрипучую балконную дверь, выхожу на лоджию и курю. Чего-то хочется, но кто бы помог разобраться чего именно... Позвонить Марине, Кате или Любке, чтобы пришли и приласкали? А пойдут ли? Может, скажут, что все надоело…. Их можно понять. Мне тоже надоело, но делать-то что-то надо…

Лает старый Байкал, услыхав далекую милицейскую сирену. Она давно раздражает его. Еще с тех пор, как дядя Матвей, майор, огрел его дубинкой, чтобы не мотался под ногами. Злой он, Матвей, но и Байкал тоже виноват. Зачем сунулся ему под руку, когда знал, что тот не любит собак?..

Дым в небо…. Курение…. Только оно и спасает в минуты дневной полудремы.

- Вовка, жена на работе? – кричу дворнику. – Может, зайдешь, тяпнем по сто пятьдесят?..

- Я бы и от двухсот пятидесяти не отказался бы, - отвечает он, задрав голову, - но теща у нас гостит. Учует – снова скандал будет…

- Во дожили, - негромко говорю я. - Выпить и то отказываются…

… Скорее бы уж лето. Пошел бы на пляж, познакомился с какой-нибудь фигуристой девочкой, привел бы домой…. Жизнь перестала бы казаться скукой. А так – весна. И что? Неинтересно. Дождь бы пошел, хоть на него посмотреть…

… Мысли…. Мысли…. Мысли…. От них никуда не деться. Была бы своя дамочка – не дала бы таким мыслям в голову придти. А одному… Либо пить, либо курить, либо мечтать.

Непонятно, что происходит сейчас в природе...

…............................................................................................................................................................

Марат Валеев

Много-много шмелей

С женой и сыном возвращались домой с отдыха на Кочечуме (приток Нижней Тунгуски). Путь наш пролегал мимо пышно расцветшего куста ракиты. Но еще издали я заметил, что цвет куста как-то изменился, стал оранжево-черным. И от него исходило негромкое гудение. Когда мы подошли ближе, я обомлел: куст был весь покрыт шмелями! Обойти гудящий, как трансформаторная будка, куст со стороны берега не получится – он в этом месте был высок и крут.

По воде – не хотелось бы, мы уже были обуты, одеты. Оставалось или дождаться, когда рой снимется и улетит, или все же рискнуть и осторожно пройти рядом с оравой возбужденно гудящих шмелей, понадеявшись на их природную дружелюбность. И мы рискнули. Первыми я пустил маленьких – у них было меньше риска задеть оккупированный шмелями куст. Сын, затаив дыхание и опустив голову, прошел благополучно. Следом, поупиравшись, прошла и жена. Тут и я собрался. На гудящий куст тоже старался не смотреть – ну их к черту. Это поодиночке они мирные, шмели эти. А что у них может быть на уме в такой толпище?

- Ого! – сказал тут кто-то за моей спиной. – Это чё здесь такое, а?

- Да шмели это! – свирепо прошептал я, обернувшись на ходу. И тут же понял, какую глупость сотворил. Вместе с моим корпусом оборот совершило и лежащее у меня на плече удилище, и заехало прямо в ракиту. Куст с негодующим ревом взорвался, над ним повисла туча шмелей.

- Мама! – сказал тот же голос, из-за которого я обернулся, и тут же послышался топот убегающих ног. А я, не спуская с куста глаз, попятился и плюхнулся в холодную реку. Удивительно, но ни один из шмелей на меня не набросился. Чем эти симпатичные насекомые еще раз подтвердили свою миролюбивую сущность. Я, по колено в воде обойдя этот шмелиный шабаш, выбрался на берег в нескольких метрах от него, и мы благополучно ушли домой. Больше я нигде в своей жизни такой оравы шмелей не видел. А зрелище было впечатляющее!

…............................................

Все как у людей

- Зарплату принес? Сколько тут?

- Как обычно: пятнадцать девятьсот… Нет, пятнадцать сто.

- Ты что, пропил целых восемьсот рублей? - возмутилась Вера Львовна. - И почти трезвый? Ага, я все поняла: ты потратил эти деньги на баб!

- Нет, Верочка, никаких баб! – затряс головой Егор Иванович. – Двести я честно пропил. А еще шестьсот был должен Сумакову. Он мне свой спиннинг перепродал. В магазине знаешь, сколько сейчас такой стоит?

- Не знаю, и знать не хочу. И вообще. Ты же говорил, что тебе шеф обещал поднять зарплату?

- Обещал, - согласился Егор Иванович. - Да господи, Верунчик, мы же и так с тобой нормально живем! У нас же все как у людей. Холодильник есть? Есть! В холодильнике есть? Есть! Телевизор есть?

- Есть, есть! И в телевизоре есть! – насмешливо подхватила Вера Львовна. – А то, что я уже пятнадцать лет в одной шубе хожу? Что у тебя один костюм на все случаи жизни? Боже мой, кругом люди как люди, одни мы как… как не знаю кто!

Егор Иванович хотел был что-то возразить, но тут в дверь позвонили.

- Сиди, я сама открою! – повелительно сказала Вера Львовна.

Она ушла в прихожую, и почти тут же, пятясь, вернулась. За ней шел субъект с пистолетом, в вязаной шапочке-маске на лице.

- Спокойно! – сипло сказал незнакомец. – Это ограбление! Я знаю, что вы вчера продали «Лексус» и деньги у вас дома. Несите сюда этот миллион, и тихо, мирно разойдемся.

- Вера, ты слышишь! – поперхнулся Егор Иванович! – Нас грабят! Я же говорю, у нас все как у людей! В понедельник на работе расскажу – все упадут.

- Какой, к чертовой бабушке, «Лексус», какой миллион? - пришла в себя, наконец, Вера Львовна. - Вон они, наши миллионы, на столе лежат. Нам на них месяц жить. Если у тебя совести нет, можешь забирать их!

Тут грабитель, наконец, огляделся по сторонам. Да, небогато.

- А это… Квартира у вас какая? – смущенно спросил он.

- Ну, пятнадцатая, - буркнула Вера Львовна.

- Точно? Пятнадцатая, не шестнадцатая? – переспросил гангстер.

- Точнее не бывает, - подтвердил и Егор Иванович. – Шестнадцатая рядом.

- Черт знает что! - выругался незнакомец. Двери все новые, и номера не нацепили! А зачем вы, кстати, себе железную-то поставили? У вас же все равно за ней ничего нет…

- Ну как… У нас в подъезде у всех такие двери, - пожал плечами Егор Иванович. – Вот и мы поставили. Чтоб все как у людей…

................................................................................................................................................................

Orhideya

Из записок народного заседателя (невыдуманная история)

Поздней осенью в нашем районе нашли труп молодой женщины. Ее искали почти месяц. Она, Лариса, приехала из Польши к маме с радостной новостью: встретила там свою судьбу и собралась замуж. У мамы росла Ларисина дочка от первого брака, которую теперь молодая мама планировала забрать с собой. Заграничный жених, как и полагается, купил своей суженой колечко с бриллиантом. Оно сверкало на пальце - и оказалось для нее роковой, смертельной случайностью.

Вечером пришли навестить школьные подруги. Они тоже успели побывать замужем и растили детей. Попили чай на кухне и компанией вышли из квартиры. Больше Ларису никто живой не видел. Подруги божились, что кто-то ее увез на иномарке, когда они вышли из подъезда. Пока труп не обнаружили, следствие было в тупике. Но прослушку на телефоны подругам поставили. Когда нашли тело, дело быстро раскрутили. Одна призналась,что они «позавидовали на колечко» и решили убить, чтобы ограбить. Колечко продали за $100!Такова была цена жизни школьной подруги.

Ей было 26 лет.

У одной из убийц имелась машина.В эту машину они сели все вместе, когда вышли из подъезда. Сначала они просили Ларису, чтобы она им помогла уехать и устроиться в Польше. Но та помогать отказалась.Это разозлило подруг. С собой они захватили молоток, которым ударили Ларису по голове. А потом душили шарфом. Труп планировали вывезти за город. Но неожиданно заглохла машина. Пришлось закапывать рядом с гаражами... Присыпали снегом. Когда потеплело, кто-то случайно обнаружил тело. Убийца была установлена. Она полностью все подробно рассказала на суде и просила снисхождения. Вторая вела себя дерзко. Было установлено,что именно она была инициатором, хотя от ее действий смерть не наступила. При вынесении приговора обеим вынесли длительный срок заключения.

… Трое детей остались без матерей.

................................................................................................................................................................

Сказки

О.Ф.

Серый

В серой-серой норке жила серая-пресерая мышь. Высунула она свой любопытный нос наружу, взглянула серыми глазенками на серый, пыльный мир и решила вдруг умереть. Как жить в серости дальше, она не знала.

Но и как умереть, так чтоб и серого следа за собой не оставить – тоже не представляла. Вздохнула она, и вернулась назад в свое жилище. Бросилась в темноту постели и уснула.

И стали ей сниться сны. Цветные и красивые. Мышка даже испугалась сначала и хотела проснуться. Но решила подождать, чем дело кончится. Пришла ей во сне одна старушка-мышь, с картами и в шали. Стала ей на судьбу раскидывать. В общем, выходило, что полюбит ее гусар и станет она самой знаменитой мышью после этой свадьбы. Еще будет у нее встреча с денежкой и отсюда начнутся зависть и безобразность лиц в казенном доме.

Затем вдруг гадалка исчезла и появились рельсы и туманная неопределенность. И мышка в серой шали с мушкой на щеке и подведенными бровями пыталась перебежать кому-то путь. Яркий свет слепил, и она почти теряла смысл происходящего, прикрывала лапкой серые свои очи и притворялась падшей на щебень. Ее кто-то возносил, осыпал вдруг цветами, и ей до семи раз бисировали в тот вечер.

Потом был казенный дом, и некий хлыщ в белом трико пытался петь ей в ухо фальцетом про разлуку. Затем череда незначительных событий, чечетка колорадских жуков и бабочий канкан окончательно спутали все карты. Зачем-то пришел медведь и сел на дом, как баба на чайник. Снова ревел гудок паровоза, все бежали и стремились под диван. Музыка гремела полковым оркестром, павловопосадские платки с розами кружились вороньем. В глазах и ушах стало весело. Многия прыгали с визгом через гигантскую скакалку, которую крутили медведь и баран.

Хотелось знать, чем уже сердце успокоится, но «шАльная» старушка уже резво слагала из карт самолетики и пускала их в небо. Мышка загляделась на них и вдруг увидела синие-синие глаза. Они смотрели так ласково, что ей уже хотелось броситься в этот омут и утонуть. Но смущали усы и клыки под улыбкой. Да и гадалка не дала четких указаний насчет погибели.

В общем, хотела мышка отступить, но оступилась и упала. Прямо в черный-пречерный коридор. Долго и больно летела там. А потом впала в прострацию, белое и мокрое поглотило ее в один миг.Тут она стала возмущаться всей своей мышечной сущностью и попала в историю как первая мышь-полевка, взбившая масло из молока и получившая три разряда – по плаванью, по боксу и третий слесарский. Просто так, для нечётности. Про нее написали в газете, опубликовали фото и забыли. Так она и умерла в славе и беззвестности будущего. Все ждала продолжения великолепного сна, а он не снился. Снова стало все серым и привычным. Вспомнилась мама с серой мудростью о серых кошках. Серый свет превратился в черный...

А где мораль,спросите вы?А не ждите изменений в природе, идите и купите краску, и закрасьте седину деду в бороде. Он тогда точно не умрет, пока краска не смоется.

…............................................................................................................................................................

Диана

Муж (несерьезное исследование без помощи английских ученых)

А зачем, собственно, нужен муж? Предположим...

1) для статуса (замужняя женщина выше котируется в глазах окружающих);

2) для продолжения рода;

3) для регулярного секса (полезно для здоровья).

Но на самом-то деле это все не главное. Спутник женщины просто обязан быть супругом, потому что иначе как его представлять знакомым? «Мой товарищ»? Это прошлый век. «Мой жених»? Женихи, как правило, бывают в молодости. «Мой друг»? Так обычно называют стареющие дамы своих молоденьких любовников....

Нет, муж нам нужен, муж!

...............................................................................................................................................................

Поэзия

Анна

Дождь

Серая хмарь нарисует на крыше жемчужный узор,

Из подворотни под ноги метнется продрогшая кошка.

Росчерк змеиный расколет седой горизонт,

И замаячат испуганно лица в раскрытых окошках.

Углем закрасит асфальт капленогий маляр-хулиган,

Россыпь аккордов и гамм утечет из-под пальцев маэстро,

Рифмы поэм заструятся на "Опель-седан",

По мостовой ручеек заскользит кинолентой известной.

Лес небоскребов, зонтов разноцветный ковер,

Гордый фонтан замолчит, не найдя своего отраженья.

Руки раскинет фонарь - городской фантазер,

Я помолчу вместе с ним, преклонясь пред небес обновленьем.

................................................................................................................................................................

Татьяна Сиворонова

Детство

Кто вымахал необратимо

От колыбели в теть и дядь,

Лишь засыпая видит зримо

В мир детства старенькую кладь.

И открываются ладони

Над частью памяти, куда

Умчали сказочные кони,

Бумажные ушли суда.

Там голубятня за дворами,

Ступень скрипучая домой,

Там хруст мышиный под полами

И снег нетронутый зимой,

Там под окошком куст сирени,

Знакомая на речке мель,

На сеновале пыльном тени...

И лучшая из всех земель!

…............................................................................................................................................................

Оля Гусева

***

Ты стерва… Ты книга, где нет оглавления,

А все содержание – горе-любовники,

Что видели маки в колючем терновнике

И жадно бросались.… Но хмарь предосенняя

Развеяла чары, да поздно – закладками

Несчастные души по книге разбросаны.

Они еще бредят цветущими вёснами

И ночью сбегают тихонько, украдкою…

Но каждый сбежавший, тобою замеченный,

Помятым листом возвращается в книжное,

Где похоть пресытилась, преданность – лишнее,

И маки с терновником силой обвенчаны...

***

А лето, бодрое вчера,

Сегодня заболело.

Ползут из шкафа свитера

И просятся на тело.

Слезится небо, странный жар

При градусе - плюс восемь.

Без толку зелья и отвар,

Диагноз хвори - осень.

Желтеет лист, мутнеет взгляд,

А метастазы в лужах

Прозрачным льдом с утра хрустят

И отражают души.

Сниму перчатки и берет -

Пусть осень день полощет,

Но у меня иммунитет…

Переболела, в прошлом.

…..............................

Валентина

(Комментарий-пародия на вышестоящее произведение Оли Гусевой)

Ползут из шкафа свитера -

Плюс сорок я приму с утра

И мутным взглядом посмотрю

На метастазы в лужах.

Пусть осень, бодрая вчера,

Сегодня заболела:

Зима как будто бы с утра -

Так в лужах надоело …

….................................................

Боря-юзер-тракторист (сельскохозяйственная лирика)

Тает снег на косогоре,

Косяком бегут ручьи,

Виснут кошки на заборе,

И вот в этом форс-мажоре

Тракторист кудрявый Боря,

Сам с собой в большом раздоре,

Рассуждал об житии:

Не дают проходу девки,

Только толку — барахло.

Все, как мухи-однодневки,

Льнут на мед, да вьют веревки,

На лице - кило шпаклевки...

Им частушки да припевки,

Все б орать на все село.

Вроде надо бы жениться,

И годков подходит срок,

Да не сыщешь молодицы,

Чтоб с лица попить водицы,

Чтоб стройна, румянолица,

Чтоб характером - орлица

И ума не с ноготок.

А коль нету кандидатки

В жены Боре-молодцу -

Ни метиски, ни мулатки

Ни красы-аристократки -

При подобном недостатке

Жги, Борис, во все лопатки -

Киснуть, стал быть, не к лицу!

Ободрившись сим раскладом

Наш Борис повеселел,

Форс-мажор пославши садом

И товарок с маскарадом,

Завязал в душе с разладом,

Интернет поставив на дом,

В "Одноклассниках" засел.…............................................................................................................................................................

Yanina Mylliz

***

Светила Луна,

И, на кочке мерцая,

Лягушка сидела,

О чем-то мечтая.

Смотрела лягушка

На лунные блики –

Луна на болотце

Бросала улыбки.

И звезды сияли,

Как желтые мушки,

Попробовать мушек

Хотела б лягушка!

Но тихо на кочке

Квакушка сидела,

Смотрела на звезды,

Мечтала и пела.

................................................................................................................................................................

Дед Нана

***

Подарил на пасху сват

Самогонный аппарат.

Не реторта, посложнее

Чуть, но не во много крат.

Я к нему давно привык:

Просто куб и змеевик.

Заливаешь бражку, греешь

И без всяких заковык.

Не растет у нас лоза,

Вот и радует глаза,

Когда капает в графинчик

Самогончик, как слеза.

Элексиром от невзгод.

Угощал чесной народ,

Но приехал раз племянник

В гости к нам на Новый Год.

-Ну ты, дед, и темнота!

Нынче техника не та,

Нынче нанотехнологий

Нам доступна высота.

Много в институте РАН

Замечательных мембран,

Спирт скрозь дырки протекает,

А вода - но пасаран!

Обещанье он сдержал.

Мне одну таку прислал.

Я, как велено, приделал

И гляжу - ить не наврал!

Да, добрался до небес

Наш технический прогресс!

Первачок готов, хотите?

Вам с груздочком или без?

Чёж, другие времена!

Чудесами жизнь полна.

Стал меня сосед Василий,

Называть с тех пор - Нана.

…............................................................................................................................................................

Александр Зрячкин

Ни звонка, ни записки

Ни звонка, ни записки

Ни частицы тепла…

Ты безудержно близкой

Для меня не была.

В полушаге от рая

Не случится кручин,

Но любовь умирает

Без особых причин…

................................................................................................................................................................

Пифия

(Комментарий-пародия на вышестоящее произведение Александра Зрячкина)

Ни звонка ни записки,

От тебя пару дней.

Вот он, адрес прописки!

Я стою у дверей.

Ты же дома, я знаю!

И на кнопку давлю,

И, терпенье теряя,

Кулаком её бью!

В полушаге от рая

Я была. Ты молчишь.

И любовь умирает...

Как же крепко ты спишь!

….......................................................

***

Ты верь, пройдут голодные морозы,

И в долгожданный и погожий день

Сбродившим соком напоят березы,

Дурманом крепким усыпит сирень...

…........................................................

Котовство

Не знаю в чем причина — может, кажется -

Но с той поры, как появился кот,

Все в нашей жизни с мужем крепко вяжется

(А у подруг порой наоборот).

За двадцать лет, что он нам песнь мурлыкает,

Не помню я каких-то крупных ссор.

Как жаль - часы кошачьи быстро тикают,

Как хорошо - он с нами до сих пор.

Проблемы есть, не спрячешься, не денешься,

Но есть у нас от них громоотвод:

Придешь домой усталая, разденешься -

К тебе навстречу выползает кот.

Весь в седине, и лапы пол царапают,

Хромает, но такой же ясный взгляд.

Прижмешь к себе - и слезы тихо капают,

Как молоды мы... двадцать лет назад...

….........................................................

Лесное

Как пламя от горящей спички

Горят в лесу у пня лисички.

…............................................................

Чуть-чуть о личном

Попав однажды в сети ПИФа,

Я влипла крепко и всерьез.

Сей неожиданный курьез

Пророчил мне судьбу Сизифа.

Отбросив нужные дела

И вперив взгляд в окно экрана

(Что для меня довольно странно,

Поскольку книгами жила),

Ткать стала рифмы паутину!

Здесь впору потерять покой,

Поскольку пользы никакой

От графоманской писанины.

Моя стезя совсем обратна:

Статьи, ученые труды -

Ну, чтоб ни капельки "воды",

Чтоб всё логично и понятно.

Да, рифма - не моя стихия.

Играть словами не судьба.

Но я - прекрасного раба...

И вот опять пишу стихи я!

Стучу по клавишам упорно.

Стоит большой эксперимент,

Статья заброшена, студент,

Домой давно сбежал проворно.

Увы, заразен этот путь.

Опять приходят ночью строки,

Я их запомнить, как уроки,

Стараюсь... Не могу уснуть...

Долой сей полуночный бред!

Он шутка музы и Пегаса.

И, чтоб болезнь во мне угасла,

Я жму на Ctrl-Alt-Delete!

…............................................................................................................................................................

Фразы, мысли

Полина-Елена

Размышлизмы

1. Опыт и мастерство в обращении с граблями состоит не в том, чтобы не наступать на них дважды, а в том, чтобы успевать хватать древко рукой прежде чем оно ударит тебя по лбу.

2. Порой то, что мы принимаем за достоинства, есть всего лишь не до конца обнаженные недостатки.

3. Когда в нашей жизни происходит что-то хорошее, мы находим этому единственную причину, и она в нас - "мы достойны". У плохого - десятки причин и все они в ком-то другом.

4. Время лечит. Просто люди слишком неблагодарные пациенты. Они все время срывают повязки и копаются в ранах в пагубном стремлении помнить то, о чем хотели бы забыть.

…............................................................................................................................................................ Вадим Синявский

Всего понемножку

1. Иногда стоит ничего не знать заранее, чтобы узнать потом все сразу.

2. Если ты откровенен до предела, перешагнуть этот предел уже ничего не стоит.

3. Человек заговорил — ты его понял. Посмотрел в глаза — запомнил.

4. Как часто какая-нибудь мелочь вроде забытой дома зажигалки заставляет забыть о серьезных проблемах!

5. Затмевает разум то, что рождается в сердце.

6. Заботливые родители отличаются от заботливых садовников тем, что заботливо выхаживают и сорняки.

7. Ты можешь не звонить, можешь не приезжать, можешь забыть. Она тебя не любит все равно.

................................................................................................................................................................

Из неопубликованного

1. Из писем (орфография сохранена)

«Я посвящаю эту прозу ПИФу, я отобразил тут всех наших завсегдаев, варсегдатаев и грачеватаев».

«Давайте закончим эту стадию наших с Вами отношений. От Вас, Наталия, я ничего пока кроме кратких рецензий не получил. В общей сложности я послал Вам ровно 365 тысяч знаков, по тысяче знаков на день в году, а от Вас получил едва ли тысячу. Если из моих трудов вычесть Ваши, то получится огромная сумма моей напрасной безответной работы. Впрочем, можно сказать, что эта тысяча наберется на моих сопроводительных записках, которыми я предварял свои произведения. Если мое творчество Вас не зажгло, то, может, заинтересуют мои снимки. Собственно, мы могли бы встретиться и просто поговорить в любом кафе земного шара на Ваш выбор. Этим бы Вы вернули мне свой долг».

«Я хотела узнать конфетенциально, будет ли еще выпуск ПИФ, и есть ли мне смысл его подерживать своми произведениями. Мне необходимо это знать чтобы понять, писать мне или не писать».

«Вы делаете огромное дело, создав для нас, начинающих писателей, такой чудесный притон».

«Если будете публиковать, то найдите сами како-нибудь псевдоним, можно взять из интернета или из классической литературы. Но только не связанное с животными и растениями, а также ни с какими уничижительными или оскорбительными словами».

«Фото у меня вообще нет, вернее, есть одно, но когда мне было 3 года, и я полуголый».

«Пусть у меня незамысленный сюжет, но все от души».

«Какое-то время я работал и пожарным, на всех степенях сложности, но там был слишком маленький и злобный женский состав, а без любви, без того, чтобы кто-то тебя ждал с вызова, с огнем успешно не поборешься».

«А те произведения, которые авторы присылают, обсуждаются вслух на редколлегии, или все решает простое голосованье? Учтите, что голосованье — дело ненадежное, голоса могут и подкупить».

«Я превысила объем, но мне хочется знать Ваше мнение, и я прошу прочесть хотя бы что положено, тот размер, который установлен. Можно пропустить с 54 по 89 строчку».

«Мне отвечает всегда кто-то один — или Варсегов, или Грачева. У Вас что, такая порочная практика, или Вы в разводе?»

«Большое спасибо! Я совершенно переменила взгляд на свое творчество. Я думала, что это все вообще никуда не годится, а оказывается, вы мои произведения читаете! Это было такое потрясение!».

«Спасибо за публикацию. Теперь мне есть что оставить детям и внукам. Так что я, хоть и с большим опозданием, могу жениться и покончить с одиноким существованием».

«Когда долго нет новых выпусков, я перечитываю старые, даже прошлогодние. Как молоды мы были! Сколько ерунды писали в комментах!»

«Каждый мой рассказ я посылал как на смерть. Но вы даже хорошенько их не покромсали».

«Мой папа шлет вам большой привет и сожалеет, что в его время таких форумов не было. Правда, я ему читаю посты только выборочно и с купюрами».

2. Из произведений

«Так и тянуло меня в детстве на подвиги, однажды я даже выкрал и продал отцовские медали».

«Родные берега, родные воды, родная отмель речки с матерински нежными непугаными легушками, прыгающими тебе прямо на грудь...»

«Как только не мормышил меня начальник!»

«И опасен подростоку

Интернетовский остров,

Этот мир виртуальный

На заре гормональной...»

«Леночка встрепенулась и потянулась к солнечному лучу. Но луч не согрел ее, а ожог. Очень скоро она поняла, что беременна».

«Я работал на целлюлозо-бумажном комбинате и производили мы, можно сказать, главный ингредиент для советских котлет — туалетные рулоны».

«И я был на том банкете, когда нам, отправляемым на пенсию, говорили речи и должны были выдать подарки или хотя бы конфеты, но, как говорится, по ушам текло, а в рот не попало».

«Дуэль жестокая сиречь.

Над речкой выстрелы гремели,

Визжала, падая, картечь,

И Пушкин глаза немели».

«Играя на многих музыкальных инструментах, он мог попасть в такт любого произведения».

«Ладони мои — к тебе.

Глаза мои в душу глядят.

В уме моем мысли галдят,

Как бабы на молотьбе».

«Дверь открылась.

- Откуда ты?, - спросил я ее.

- Откуда надо! - огрызнулась она.

- Но все-таки! - настаивал я.

- Ты хочешь знать? Хорошо, я тебе отвечу. Но после этого ты перевернешься в гробу!»

«Я помню утро, помню как выгоняла из стойла корову в тапочках на босу ногу, с наспех подвязанными волосами».

«Он жадно целовал это тело, голое в своей наготе...»

«Он — шулер из Экибастуз,

В кармане — тройка, в перчатке — туз.

И драма - дама в пикАх была..

Она — под клифтом. Она — одна».

«Когда мне выписали очки, я был в шоке. Будущего у меня уже не было, и летать я не мог. А жить как все, лениво ворочая одной-единственной извилиной и только плодя детей, я не желал».

«Природа откочегарила свои летние месяцы и принялась за влажную осеннюю уборку».

«Пусть холод, пусть уж дождик сеет сеть -

Друг друга все ж сумеем мы нагреть!»