«Мамины записки» Марата Валеева

От ведущих конкурса

Грачева. Меня радует, что читатели очень высоко оценили первую часть "Записок" Валеева.

А комментарии? Иногда они сами по себе - целые истории.

Вот, например (автор - Л.П.):

"И моей бабушке со стороны отца пришлось хлебнуть лиха по навету односельчан. Жила она в Тверской области (Калинин). До революции их семья считалась зажиточной, имела лошадь, корову, дом был большой. Но прокормить семью было трудно, земля была малоурожайная, и дед в1904 году уехал на заработки в Питер. Открыл там небольшую мастерскую по изготовлению и ремонту замков и ключей. Работал сам со старшим сыном, то есть был самый что ни есть трудяга. Весной и осенью приезжал домой, помогал вспахать и посадить, а потом и убрать. Бабка сама работала на износ и даже младшую дочь родила под копной, в поле. Дед после революции пошел работать слесарем на Путиловский (Кировский) завод и работал там до 1936 года. И нашлась какая-то черная душа, накатала донос, что дед был буржуй, а бабушка, якобы, налоги не платила. Дед больной был, умер в тюрьме на следующий день после ареста, а бабушку закатали в лагерь. И дом конфисковали. Пробыла там она 2 года. Старшие дети не побоялись написать письмо Сталину. Так разобрались и выпустили бабушку, дом вернули. Отца из института не исключили и в дальнейшем служил нормально. И ненависти к Сталину не испытывал. Сажал не Сталин, сажали те люди, которые хотели заслужить одобрение вышестоящей власти и мели всех без разбора. Подлецы существуют всегда и при любой власти".

Видишь, Варсегов, какая тут философия? Думаю, подобная точка зрения помогала людям выжить - не озлобиться, не впасть в отчаяние. Хотя я-то считаю, что именно руководитель государства виноват был в том, что по доносу могли схватить, убить. Согласна, что подлецы существуют при любой власти, но не при всякой им удается сотнями тысяч людей губить. Процессы были закрытыми, подлыми. Доносительство поощрялось. А скольких потом реабилитировали посмертно? Люди умерли мучительно, и детей оставили с позорным клеймом, а не были виноваты ни в чем. Нет, упаси Бог от повторения подобного!

Варсегов. Ты знаешь, Грачева, я вот очень спокойно, без всяких эмоций отношусь к этим фигурам (Сталин, Гитлер, Пол Пот и проч.). Полагаю, они лишь марионетки-исполнители в серьезных играх или работах Вселенского разума. Да, жизнь на Земле страдальческая и жестокая, но только, по счастью, она недолгая. Думаю, что все эти муки, насланные на человечество – от чумы и до каторги - имеют какой-то великий сакральный смысл.

Читая Валеева ли, Л.П., еще ли каких-то авторов, пытаюсь постичь тот смысл сквозь их произведения, чего желаю и другим читателям.

Марат ВАЛЕЕВ

Мамины записки (продолжение, часть вторая)

Начало смотрите здесь

…И он схватился за кинжал

Шел февраль 1939 года, мы прожили в Баку уже шесть лет. Мы все мечтали поскорее вернуться в Татарию. Папа говорил, что скоро у нас хватит денег, чтобы дома построиться на новом месте, купить скот и зажить на славу. Мы потихоньку начали готовиться к отъезду. Домой решили плыть по Каспийскому морю на корабле.

Пошли слухи, что скоро в Баку начнут раскулачивать зажиточных людей, не пройдет это и мимо Хажи-бабая. Он стал втихомолку забивать скот, раздавать мясо по знакомым. Дал и нам несколько бараньих туш, и папа засолил их в бочки и спрятал в погреб, туда же спрятал посоленных осетров.

Марат Валеев

Как-то ночью мы проснулись от выстрелов. Оказывается, к Хажи-бабаю приехали милиционеры. Они искали его сыновей (как оказалось, у них был свой пароход, и они на нем плавали в Иран за контрабандой).

Усадьбу Хажи-бабая охраняли четыре большие собаки. Одна из них сорвалась с цепи и кинулась на чужаков, и один милиционер застрелил ее. А Хажи-бабай не стерпел и одним ударом большого как сабля кинжала (у него он всегда висел на поясе) снес этому милиционеру голову.

Хажи-бабая повалили на землю, избили, а затем надели на него наручники и увезли на машине. А в доме у него устроили большой обыск, папу и других квартирантов, живущих во дворе Хажи-бабая, допросили, где можно найти его сыновей. Никто, конечно, ничего не знал. Потом милиционеры объявили, что теперь у Хажи-бабя ничего своего нет, все государственное: и его сад, и дома, и бани, и скот. Они уехали, но в доме оставили засаду, все ждали сыновей Хажи-бабая – видать, сильно они навредили советской власти.

Еще через несколько дней прямо во двор Хажи-бабая заехали 4 грузовика, милиционеры загружали их добром, которое выносили из дома (ковры, сундуки, мебель, посуду. Во дворе в это время варилось на газовой плите мясо в двух больших кастрюлях – их тоже забрали, вместе с мясом). Младшая жена Хажи-бабая Эмина-апа очень громко плакала.

Потом милиционеры сказали, чтобы она собиралась и поехала с ними к мужу. «Возьми харчи для него» - сказали они. «А что такое харчи?» - спросила Эмина-апа, плохо понимающая по-русски. Ей сказали, что это еда. Я стояла рядом и все это слышала. Эмина-апа дала мне денег, сумку и попросила быстренько сбегать в магазин, купить чуреков, пряников, чего-то там еще.

Я все это купила, и когда уже подходила к воротам, увидела, что к дому едут на своей машине старшие сыновья Хажи-бабая Исламбек и Каирбек. Я закричала им, чтобы они уезжали. Они услышали меня и остановились. Я все рассказала, что случилось. Исламбек поблагодарил меня, и они быстро уехали. И больше их никто не видел, как и других пятерых сыновей Хажи-бабая, они как сквозь землю провалились. Скорее всего, они уехали за границу, потому что так же исчезли их суда, на которых они возили на продажу фрукты.

Марат Валеев с семьей

Собираемся домой

Папа подал на расчет, и ему оставалось работать месяц. Родители закупали подарки, чтобы увезти с собой в Татарию и порадовать родственников. Асие, мне и Акраму купили зимнее пальто, зимние сапожки. Папа с мамой тоже хорошо оделись. Папе купили пальто с каракулевым воротником и каракулевую же шапку, хромовые сапоги. На ногах мамы были мягкие, расшитые узорами кожаные сапожки с калошами (в Баку все женщины ходили в таких). «Не зря мы здесь трудились шесть лет, все у нас теперь будет, слава Аллаху, - сказал папа. – Вот только очень жалко, что оставляем здесь наших дорогих девочек Разию и Охру».

А путь предстоял долгий: на корабле из Баку до Астрахани, потом на пароходе по Волге до Самары, оттуда поездом до Нурлата, а там уже рукой подать, всего 65 километров… Мне так не терпелось скорее отправиться в путешествие, что я однажды сразу оторвала от календаря два листочка. Папа меня поругал, сказал, чтобы я больше не трогала, и так осталось недолго до отъезда – всего 11 дней. Был уже июнь. И тут с мамой случилось несчастье. Она утром торопилась на трамвай, чтобы на работу поехать. А из-за угла выехала машина и ударила маму. Мама упала и потеряла сознание. Это видел милиционер, он заставил водителя погрузить маму в машину, и ее увезли в больницу в Баку. Оказывается, мама была беременной уже два месяца, а из-за этого удара машиной и испуга у нее случился выкидыш. Это были двойняшки, мальчик и девочка.

Папа, когда приехали в больницу и узнал, что случилось, чуть не задушил того шофера – он стоял в коридоре в наручниках. Милиционер удержал папу. А шофер плакал и все просил, чтобы его не отдавали под суд: у него было семеро детей, и один из них безнадежный калека, передвигается только на инвалидной коляске. Маму оставили на несколько дней в больнице, а папа привез этих крохотных мертвых мальчика и девочку в коробке домой, обмыл их с моей сестрой Асией в бане и похоронил рядом с Разией и Охрой. Так на кладбище в Бильбиля навсегда поселились уже четверо членов нашей семьи.

В октябре мы все же окончательно собрались и поехали на пристань, грузиться на корабль. Он был очень большой, трехпалубный, я таких сроду не видела. Народу на пристани собралось очень много, наверное, тысячи людей. Все с вещами, багажом. Посадка шла очень долго, у всех ведь проверяли билеты, документы. Когда мы, наконец, оказались в своей каюте, на второй палубе, мама очень сильно расплакалась. Папа спросил, в чем дело. А мама сказала, что плачет по всем детям, которые навсегда остались в бакинской земле. Потом корабль дал сильный гудок и потихоньку отчалил от берега.

На родной земле

В Астрахани с нашего корабля мы пересели на речной пароход и на нем по Волге доплыли до Самары, а там погрузились на поезд и доехали до своей станции Нурлат. В Нурлате нас уже ждали два маминых брата, Сайфутдин и Сахибутдин, они приехали на двух пароконных повозках. Когда стали переносить багаж в повозки, братья удивились: «О, как много у вас сундуков, чемоданов, бочек, мешков, ящиков. Видать, хорошо разжились в Баку?» А мы привезли с собой, наверное, с полтонны груза. Это были два центнеровых сундука со всяким добром, три чемодана, три бочонка с соленой осетриной и мясом, два мешка с сушеными осетрами, два больших ящика, в которых были 14 трехлитровых банок с разными вареньями, две десятилитровых оплетенных бутыли с виноградным вином.

На вторые сутки пути, после ночевки в Мамыково, показалась, наконец, окраина нашей родной Амзи, мост деревянный через речку, дома знакомые, старики сидят на завалинках, все нас узнают, здороваются. А вот и наш дом. Из калитки с криками, плачем выбежала Василя-апа, папина сестра, она все эти без малого шесть лет жила в нашем доме. Все, приехали. Это было 5 ноября 1939 года.

А вечером к нам потянулись гости – всем было интересно посмотреть на нас, послушать, как мы жили в далекой стороне. Пришла и моя двоюродная сестренка Гаршия, с которой мы так дружили, пришли пять моих одноклассниц и сказали, что завтра вечером будут репетировать концерт к празднику, и наша учительница, Мярфуга-апа, передала, чтобы я тоже приходила.

Утром мы с ней побежали в школу. Все сказали, что я очень изменилась, повзрослела. Учительница спросила, училась ли я в Азербайджане. Я сказала, что нет. А вот Акрам учился в Баку с первого класса в русской школе, и сейчас может продолжать учиться в седьмом классе. А вот мне надо было садиться за парту со второклассниками. Мне же уже было четырнадцать лет, и потому вовсе не хотелось сидеть вместе с малолетками.

Я так и сказала учителям: «Писать, читать, считать умею – мне этого хватит». Но поучаствовать в концерте не отказалась. В тот же день выучила стихотворение, которое мне задали, и прочитала его на праздничном концерте.

Я была одета во все новое, «городское», сильно отличилась от своих сверстниц, выглядела взрослой, и мне хлопали особенно дружно. Ну а когда мы с братом Акрамом еще и станцевали азербайджанский танец «Кыз куву» (догони невесту) – научились в Азербайджане - и при этом я была в парандже, Акрам – в кавказской папахе, с деревянным кинжалом за поясом, в зале все не просто хлопали, а кричали и свистели, так мы им понравились. Потом я еще и одна станцевала азербайджанский танец, и опять мне все сильно хлопали. На другой день у нас был праздничный обед по случаю нашего возвращения, после которого папа раздал всем родственникам богатые подарки. Все гости остались довольны.

Но вот праздники кончились. Папу опять пригласили работать на колхозные мельницы, водяную и ветряную. А еще он решил заняться строительством нашего нового дома – нам не нравился старый участок, весь глинистый, всегда на нем после дождей мокро и грязно, на огороде все плохо растет. Папе разрешили взять новый участок в 18 соток на берегу речки, он хотел весь его обсадить деревьями, чтобы корни держали землю и во время дождей не размывало бы огород.

За мной ухаживают!

9 ноября утром к нам приехали на двух лошадях семь человек папе в помощь, подъехал и трактор (они тогда были с железными колесами). К обеду участок на новом месте был уже вспахан. По краям огород обложили дерном, травой вниз, и утоптали. Огород также обсадили тальником, из леса привезли спиленные стволы деревьев под сваи, для срубов. Поставили срубы под дом, амбар, баню. Тут тракторист Харис, совсем молодой еще парень (он сразу начала на меня посматривать, когда мы вернулись из Баку), говорит мне такие слова у речки, где он умывался после работы, и когда я подала ему полотенце: «Райса, я весной уйду в армию. Можно, я тебе писать буду?»

Мне тогда еще пятнадцати не было, и я ни о чем таком еще и думать не думала. Хотя Харис мне нравился: и симпатичный, и тракторист, а тогда трактористов в деревне очень уважали, как вот в наши дни уважают летчиков». Я ему ответила, что там посмотрим, мне еще рано об это думать. Может, и напишу. Харис очень обрадовался, поцеловал свою ладонь и дунул с нее в мою сторону. Я тогда еще не знала, что это был воздушный поцелуй.

Уже наступил декабрь. Дом нам строили очень быстро и дружно. Сруб ставили сразу 16 человек, уже подвели его под крышу. Пришла Василя-апа, принесла телеграмму: из Красной Армии в отпуск едет домой Исхак, папин младший брат и мой дядя. Папа сказал, что вечером сходит к председателю колхоза и попросит лошадь, чтобы встретить Исхака в Нурлате. И тут пришел мамин брат Ильяз. Он был какой-то не в себе, и сказал папе, что началась война с финнами, и что Исхак может домой не попасть: он ведь закончил офицерские курсы и стал младшим лейтенантом, и его могут вернуть обратно в часть из Челябинска, откуда он дал телеграмму во время пересадки.

Папа сказал, чтобы он не боялся сам и не пугал других. Подумаешь, какие-то финны повоевать захотели. Вот и получат, что просят. Он с Ильязом через день поехал в Нурлат за Исхаком. А на другой день, 17 декабря, к вечеру со стороны Альметьева налетел сильный снежный буран. Все сразу покрылось снегом. Мы испугались: как же доедут домой наши мужчины из Нурлата, они же на колесной повозке? И тут со двора послышался лай. Приехали папа с Ильязом и Исхаком! Они сказали, что еле добрались, их буран накрыл в Селенгуше. Все стали обнимать, целовать Исхака. Я его даже не узнала. Он стал такой взрослый, ведь ему было уже 26 лет, плечистый, с усами, очень похож на своего отца Амирхана-абый. Форма ему очень шла. Исхак сказал, что у него есть и пистолет, но его у него на время отпуска забрали под расписку в Мамыково в военкомате. А мне он сказал, что я очень выросла и стала настоящей невестой, я даже покраснела.

И никто тогда еще не знал, что наша мирная жизнь, которая только начала налаживаться, скоро рухнет – всего через полтора года начнется страшная война, и на ней погибнут и Харис, и Исхак, и многие другие мои односельчане; и опять будут голод, холод, новые тяжкие испытания…

Первая мобилизация

23 июня из райцентра Мамыково к нам в Старую Амзю приехал военкоматовский офицер, они вместе с председателем провели общее собрание колхозников, на котором и рассказали, что началась война. Тот, что с военкомата, сказал, что он привез с собой повестки, мужчины с 18 до 45 лет будут мобилизованы в армию.

А кроме того, зачитал приказ, что из нашей деревни мобилизуют на оборонные работы 21 парней и девчат с 16 лет – строить вторую железнодорожную линию от Ульяновска в двух направлениях - до Москвы и на Урал. Это нужно, чтобы везти на фронт технику и войска, а с фронта раненых, чтобы железная дорога работала безостановочно, чтобы поезда не ждали, когда проедут встречные составы.

Мобилизовали также взрослых в возрасте от 45 до 50 лет. Стали зачитывать списки мобилизованных: Амирханова Майра, Баталова Асыльбикя, Гатина Райса… Когда зачитали мое имя, мама и папа сразу крикнули: «Как Райса, она же совсем девчонка, ей же еще нет 16». «Через месяц исполнится, - сказал военный начальник. – Так что тоже попадает на оборонные работы. А кто будет отклоняться или захочет скрыться, будет считаться дезертиром, и того посадят на 5-7 лет».

На колхозной площади, где проходило собрание, поднялся крик, плач. Да, по годам я была еще совсем девчонкой, но прекрасно понимала, что с наступлением войны детство мое закончилось, как и у всех моих подруг.

После собрания все разошлись по домам, многие чтобы готовиться в дальнюю дорогу. Папа сказал, что надо бы быстро разобрать старый дом на дрова, пока он дома, а то, не дай Бог, его тоже мобилизуют. А этих дров года на три может хватить.

Мама испугалась: «Неужели война так долго будет идти?», и заплакала. Папа, как мог, успокаивал ее. А 27 июня 1941 года бригадир принес мне повестку и сказал, что завтра до обеда надо быть уже в Мамыково, на военной комиссии.

В этот же день повестки получили и мои сродные сестры Гаршия, Гульжамал, Минжамал… Мама собрала меня в дорогу, я только чай попила, как у нашего дома остановилась машина с крытым кузовом.

Я простилась с родными (папы дома не было, он в тот день был на работе - на мельнице), взяла сумку с продуктами, которые мне в дорогу сготовила мама, села в кузов, и машина поехала к конторе. А там уже полно народу, и папа на велосипеде подъехал с мельницы, чтобы успеть проводить меня. Все, кто должен был ехать на комиссию, 21 человек, поднялись в кузов, и машина тронулась…

Комиссию проходили в районной больнице, всех признали годными. Сопровождающий нас офицер сказал, что сегодня же нас отвезут домой, дадут два дня на сборы и проводы, и снова в путь, теперь уже в Нурлат, на поезд, который повезет нас в Ульяновск.

Строим железную дорогу

И вот нас на поезде привезли в Ульяновск, здесь пересадили на большие военные машины (было много других девчат и парней из других районов), по 50 человек в каждую, и привезли куда-то в безлюдное место.

Высадили прямо на краю ржаного поля, а вокруг стояло много больших палаток, в каждой по 35 деревянных коек с соломенными матрасами и ватными подушками, с синими одеялами. Мы заняли каждый свою койку, нас познакомили с нашими начальниками. Начальником той группы, в которой была я (в основном все девчонки-татарки из двух деревень), был мужчина лет сорока, он зачитал наши фамилии по списку – так познакомился со всеми. Себя он назвал Иваном Григорьевичем. Поскольку в нашей группе по-русски хорошо говорила только я, то была у него как переводчик. Он отдавал все распоряжения через меня.

В первый же день после обеда нас повезли от нашего лагеря за 10 километров. Здесь нам дали лопаты и показали, как готовить насыпь под железнодорожное полотно – становились с обеих сторон отведенной линии, рыли кювет и землю бросали в середину, а потом разравнивали ручным катком. Затем на эту насыпь еще сыпали щебень и утрамбовывали катками.

А затем укладывали шпалы - по двое становились на каждый конец тяжелого и вонючего, чем-то пропитанного бруса, от запаха которого кружилась голова, и несли на веревках на путь и укладывали на строго отмеренном расстоянии. Иван Григорьевич назначил меня звеньевой (я ведь и в колхозе была звеньевой). Я записывала в тетрадь, сколько за день делалось нами работы. Вечером, перед отъездом на ужин, Иван Григорьевич переписал себе для наряда, сколько мы проложили пути. Получилось, что за один рабочий день наше звено из 37 человек (28 девчат и 9 парнишек) подготовило под прокладку шпал 21 метр полотна. А таких звеньев было много, всего в них было около 800 человек, это и с нашей, и с московской стороны. От Ульяновска дорогу при этом строили татары, от Москвы – русские.

Иван Григорьевич похвалил нас за хорошую работу. Но за этот день мы очень устали, просто валились с ног. Нас привезли к нашим палаткам, мы поужинали в столовой и отправились спать. Некоторые девчонки стали жаловаться, что это настоящая каторга, лучше убежать. Я напомнила, что за это могут и посадить. И все же через три дня, утром 30 июля, мы недосчитались пятерых девчонок из нашей и соседней деревень. Одной было 19, другой 17 лет, еще троим по 16.

Иван Григорьевич за завтраком заметил, что мы сидим за столами не полным составом, стал интересоваться, кого не хватает, почему. Девчонок тут же объявили в розыск. Прошло два месяца, за это время в сторону Москвы было построено 200 километров железной дороги, и к тому же времени мы узнали, что сбежавших девчонок поймали где-то за Ульяновском, судили и дали по одному году. Но в тюрьме они только ночевали, а весь день работали под конвоем, причем на самых тяжелых работах.

Иван Григорьевич узнавал про них и рассказывал, что они все время плачут и просятся обратно к нам. Я сама расплакалась, когда узнала, в какое положение попали наши девчонки. Иван Григорьевич сказал, что можно попробовать им помочь, если написать заявление с просьбой отпустить их в нашу бригаду на поруки. И у нас получилось, девчонок под конвоем привезли из Ульяновска к нам. Мы их обнимали, целовали, плакали от счастья. А потом снова включились в работу, и очень старались, чтобы все это скорее кончилось.

24 августа 1941 года я запомнила на всю жизнь – в этот день оба конца железной дороги соединились, а нашему звену дали красный флажок как передовому. Мы не только первыми закончили свой участок, но еще помогли уложить шпалы на участке в полтора километра тем, кто тянул линию со стороны Москвы.

А всего наше звено сделало больше плана 13,5 километра железнодорожного полотна. Вечером было торжественное собрание, лучших наградили премиями и подарками и вручили дорожные билеты. Вызывали звеньевых по алфавиту: сначала назвали Асылханову, потом Булатову, Валиулину, а потом назвали мое имя: «Гатина Райса Каримовна». Я получила деньги в конверте – там было 100 рублей - платок и шоколадку.

Домой, но ненадолго

В 12 часов ночи за нами пришли машины, мы собрали свои пожитки (а палатки оставались на месте – говорили, что после нас здесь будет военный лагерь, будут обучать молодых солдат перед отправкой на фронт) и поехали в Ульяновск. Ехали почти 200 километров, потом пересели на поезд, и он повез нас в Нурлат. В Нурлате нас уже встречали родственники и родители. За мной приехал папа. Мы пересели в машины и поехали в родную деревню.

Когда стали подъезжать к Старой Амзе, все от радости закричали и запели, так соскучились по дому. Мама уже истопила баньку, я помылась, уселись за стол, родители стали расспрашивать, как там было да что. Ну, я все рассказала, они только удивлялись, как это мы, совсем еще дети, выполняли такую тяжелую работу, да еще с перевыполнением. А я сказала, что это колхозная жизнь нас приучила не бояться никакой тяжелой работы. Тем более грех было не стараться – наша работа нужна была для поддержки фронта.

Отдохнула всего два дня, тут бригадир приходит, говорит: «Надо картошку полоть. Пока вас, молодых, не было, полоть было некому, вся заросла, потом выкапывать ее невозможно будет». Я собрала своих девчат, и мы пошли в поле. А трава уже вся старая, стебли как деревянные, и тяпки тупились очень быстро, приходилось точить их очень часто. Этим занимался мой младший братишка Акрам, за это ему каждый день писали по два трудодня.

Только пропололи картошку, нас тут же направили на уборку сахарной свеклы. Две недели дергали свеклу, там подошла пора убирать картошку, а после первого морозца – капусту; после капусты на складах перелопачивали зерно, чтобы не сгорело, за телятами ухаживали… Мужчин в деревне почти не осталось, и приходилось работать за двоих-троих. Про все новости на войне узнавали по радио (эти тарелки поставили бесплатно в каждом доме, как только война началась) и на собраниях.

Однажды приехал из конторы дядя Паша, который тоже с нами работал на ферме, и сказал, что, наверное, девчатам надо опять готовиться в дорогу. Оказывается, из Казани пришел приказ: мобилизовать на копку окопов и траншей женщин от 16 и до 40 лет, по 35 человек от каждой деревни. Вот как только Волга замерзнет, так и отправят нас за 300 километров от Казани на оборонительные работы. Опять дома крик, плач: «Да что же это такое, да кто же зимой окопы копает?».

На следующий день мне пришла повестка – на окопные работы, а вместе со мной такие повестки получили еще 25 человек из Старой Амзи. Через день за нами пришла машина, и 5 ноября 1941 года мы опять были в дороге. (Продолжение следует)

УСЛОВИЯ конкурса:

1. Рассматриваются литературно-документальные произведения. Целый год мы пишем историю нашей страны через истории отдельных людей, семей, родов. У каждого за душой есть «перепахавшее» его событие, или просто заветное воспоминание.

Это могут быть и совсем маленькие рассказы о том, что довелось увидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, разделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное должно быть связано с Россией (или СССР, или Российской империей) и каким-то образом касаться автора. Подойдут даже интересные биографии, изыскания о предках. Лишь бы написано было ярко и талантливо.

2. Принимаются работы только от зарегистрированных в Соцсети КП, поскольку свои произведения, предназначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют (выкладывают) в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014

Размер каждой публикации — не более 3 000 знаков (крупные произведения выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса лучшее и представляет на сайте КП в еженедельных выпусках. Количество работ от одного участника не ограничиваеся.

С вопросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru, или var@kp.ru (только на эти два адреса и отправлять фото, если мы объявим, что произведение отобрано для публикации), а можно и напрямую, сообщениями в Сети КП.

Ведущие конкурса имеют право на сокращения и редактирование.

Рецензирование и гонорары не предусмотрены, только призы победителям в конце года.

3.Именем автора будет считаться то, под которым работа выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации нужно написать нам об этом отдельно.

4.Иллюстрации/фото желательны, но они должны быть собственностью автора (или у автора должно быть разрешение на публикацию фотоматериалов).

Первый выпуск нашего литературного конкурса читайте здесь.

Второй выпуск нашего литературного конкурса читайте здесь.