«Я репортер, а потому жаден до впечатлений…»

Владимир СНЕГИРЁВ – гость Эстонии и международного медиа-клуба «Импрессум».

Фото: Евгений Раудсепп. Перейти в Фотобанк КП

У Владимира Снегирёва редкая профессия - «репортер специального назначения». Он побывал практически во всех «горячих точках» последних трёх с лишним десятилетий. А до «горячих точек» была точка «холодная» - Северный полюс. В 1970 году Дмитрий Шпаро пришел в «Комсомольскую правду», где работал тогда в отделе спорта 23-летний Володя Снегирёв, и предложил организовать полярную экспедицию. Идея была достаточно безумной, но «Комсомолка» за нее ухватилась. В 71-м он отправился в первую полярную экспедицию на Северную Землю.

Удел репортера - дороги

- Тогда в «Комсомолке» была потрясающая редакция?

- Да. И она постоянно обновлялась. Я работал с великими журналистами: с Ярославом Головановым, с Юрием Ростом… Ярослав Голованов был моим кумиром.

- Вы ведь еще проходили тесты на предмет полетов в космос?

- Да, было такое. В самом конце 80-х годов. Горбачёв тогда обещал, что первым журналистом, побывавшим в космосе, станет советский журналист. Опрометчиво пообещал. Был объявлен набор журналистов в отряд космонавтов. В Институте медико-биологических проблем, который занимался космонавтами, был выделен медицинский блок для обследования журналистов, и я участвовал в этом эксперименте. Но в итоге полетел японец. За три миллиона долларов. Ему стало плохо, он ничего не снял, ничего не написал. А наш так и не полетел. К сожалению. Хотя были замечательные ребята, в первую очередь Слава Голованов, который всю жизнь писал про космос, дружил с Королёвым, и если бы он полетел, это было бы справедливо. Королёв мечтал отправить в космос журналиста. Голованов первый раз прошел обследование еще при жизни Королёва. Но Королёв скончался – и этот проект зарубили.

«Репортеру специального назначения» Владимиру Снегиреву приходилось ради нескольких строчек в газете вот так пробираться по горным дорогам Афганистана.

Фото: Евгений Раудсепп. Перейти в Фотобанк КП

- Когда вы смотрите на нынешнее поколение журналистов – я имею в виду молодых журналистов, между 23 и 28 годами – у вас складывается какой-то обобщенный образ поколения?

- Молодые есть и у нас в РГ. Иногда так выходит, что они оказываются со мной рядом в сложных командировках. Например, в Венесуэле, в Турции... Надеюсь, наше общение получается взаимополезным.

Мы с вами не имеем права стариковски брюзжать: мол, они хуже. Но они в самом деле другие. Потому что жизнь другая. Мне в них не нравится то, что они готовы целыми днями сидеть у компьютера и барабанить по клавишам, а вот ездить в командировки уже не по ним. А для нашего поколения любая командировка была счастьем. А им поднять задницу от стула тяжело.

- Ну да, куда проще навалять материал по технологии copy-paste. Но интересно: пишут они хотя бы хорошо? Потому что у нас эти «вундеркинды» могут начать статейку так: «Этот фестиваль стал настоящим праздником...» (фестиваль-то и означает праздник). Всё. Дальше можно не читать.

- Потому что они пишут легко. А я пишу мучительно и долго.

- Но когда я читаю ваши тексты, то возникает ощущение легкости, изящества формы.

- Но эта легкость, сами знаете, достигается таким трудом! Такими муками... А эти ребята быстро-быстро пишут. Хотя их тоже винить нечестно, потому что от них требуют: «Давай, Вася, давай!».

Война прочищает мозги

- В вас всё-таки какая-то авантюристическая жилка есть? Такие рискованные командировки!

- Что-то, наверное, всё-таки есть. Я, знаете ли, постоянно размышляю о своей жизни, вспоминаю детство - меня уже тогда влекло в походы. Школьником еще вместе с приятелем удрал из дома, мы построили плот и плыли по Томи две недели. Родителям, конечно, сообщили: не волнуйтесь, мы живы-здоровы. И эта детская романтическая авантюра, наверно, стала началом всех моих путешествий.

- Вы сами вызвались ехать корреспондентом от «Комсомолки» в Афганистан. Увиденное там что-то изменило в вас?

- Пробыв там год, я вернулся из Афганистана совсем другим человеком, после этого спорт был уже несерьезным. Кровь, страдания, противостояние Западного и Восточного мира, совершенно другие страсти, другие комплексы... Я понял, что мир состоит из множества оттенков, и у каждого своя правда, и каждый отстаивает ее с оружием в руках.

Почему Афганистан непобедим? В начале ХХ века с ним не сумели справиться англичане. Советские войска побывали там и ушли. У американцев тоже ничего не получается. Климат. Нищета, терять нечего. Горная страна, ущелья, партизанская война. Афганский дух. Пуштуны – дети гор, прекрасно стреляют, у них четкая племенная организация.

- Сейчас там продолжается война с талибами. Есть ли шанс у кабульского правительства после того, как уйдут войска НАТО? У талибов есть идея. У Карзая ее явно нет. «Наганы есть и у других людей, но нет у них такой железной веры», - писал Брехт. Что может нормальный ислам противопоставить железной вере талибов? Есть у него какая-то привлекательная для нормальных людей идея?

- Моя точка зрения такова. У Афганистана есть только одна идея: это строительство какой-то разумной инфраструктуры, рабочие места, мука, зерно и хлеб для бедных, образование для состоятельных. Другой идеи нет. Американцы мне говорили: «Какие мы дурни! Нам бы у вас поучиться: надо было вкладывать деньги не в войну, а в строительство дорог, заводов, институтов. Превращение Афганистана в цивилизованную страну - другой идеи быть не может.

В самом исламе ничего плохого нет. Ислам - это не монолит, а мозаика. Огромное количество сект, ветвей, направлений. Но когда мы встречаемся с таким исламом, который проповедует неприятие чужой речи, чужой веры, чужой культуры - вот с этим уже мириться нельзя. Это экстремисты: ваххабиты, салафиты.

Здесь в Эстонии я встретился с одним из лидеров Общества ветеранов Афганистана Карлом Паксом, он был майором, начальником инженерной службы воздушно-десантной дивизии. В Афганистане в составе Советской Армии погибли 16 эстонцев, позже, в составе войск НАТО, - 11. Карл Пакс выступает за то, чтобы поставить им единый памятник: и те, и эти защищали цивилизованный мир от воинствующего ислама.

- Вы были застрахованы на время своих командировок в «горячие точки»?

- Редакция застраховала меня на миллион рублей. На похороны хватит.

- Как был экипирован советский фронтовой репортер в Афганистане?

- Прибываешь в Кабул, тебе выдают пистолет Макарова, гранату-лимонку; гранату ты оставляешь где-нибудь, она тяжелая, а ПМ - за пояс. У меня дома всегда наготове походный чемоданчик. В нём фонарь с ручным генератором. Походная аптечка. Спутниковый телефон.

Не утихает боль потерь

- Расскажите, как уже после войны вы ходили к Ахмад-Шаху Масуду, выручать советских пленных?

- В Афганистане попали в плен или числились без вести пропавшими триста солдат Советской Армии. Это много: американцы в ходе нынешней кампании ни одного солдата не потеряли в качестве пленного. Мои британские друзья Рори Пек и Питер Джувенал, с которыми мы познакомились на войне (правда, будучи по разные стороны линии фронта), как-то упрекнули: «Вы, русские, ушли из Афганистана, бросив пленных на произвол судьбы».

Я вернулся в Москву и пошел к Аушеву. Говорю: «Руслан, как же так?! Кому, как не нам, надо им помочь!» Аушева не надо было уговаривать. Вскоре разработали план. Рори и Питер пошли со мной: они лично знали Ахмад-Шаха и были уверены, что сумеют с ним договориться. Мне велели выдавать себя за финна. Русского бы моджахеды пустили в расход, не задумываясь.

Мы втроем нелегально перешли границу. Путь проходил через горы, лошади тащили груз, была зима, шли по пояс в снегу - с тех пор я эти горные прогулки ненавижу. Всё шло благополучно. Пока не пришли в кишлак, начальником которого был образованный афганец, ужасно любознательный. Увидев впервые в жизни живого финна, он почувствовал необыкновенный интерес. И начал меня расспрашивать: как по-фински то, как по-фински это. А я по-фински знал три слова: Урхо, Калева и Кекконен. Произношу набор звуков, который мне кажется похожим на финский. Потом англичане сказали: отстань от нашего друга, он хочет отдохнуть.

- В фильме Владимира Хотиненко «Мусульманин» главный герой – солдат, который попал в плен в Афганистане и принял ислам. Таких было много.

- Много. Это вообще очень болезненная тема. Из трехсот, числившихся в плену, реальных пленных была треть. Остальные – перебежчики. Дезертиры. Бежали от дедовщины. Просто уходили в горы. Они не шли к моджахедам, они шли куда глаза глядят и попадали в плен. Несчастные ребята. Я десять лет занимался этой проблемой, я знаю о них всё. Некоторые там и остались. Боятся возвращаться. Все, кто хотел выжить, приняли ислам, оделись в афганские одежды, взяли себе афганские имена. Растворились в массе. Остальные либо были убиты, либо умерли. А если ты принял ислам, ты для афганцев уже свой. Многие тогда взяли оружие – кто под нажимом, кто добровольно. Такие говорят: «Как я вернусь в Россию? Ведь на мне кровь». Коля Быстров (там он звался Исламутдин), который был телохранителем у Ахмад-Шаха Масуда, вернулся, женат на афганке, живет на Кубани, мы ездим с ним в Афганистан, находим могилы наших солдат. Но Коля и в России остался правоверным мусульманином, совершает намаз как положено, пять раз в день, бьется о землю лбом...

- История вашего похода к Ахмад-Шаху сама могла бы стать кинофильмом.

- А я и написал сценарий по мотивам своей книги «Рыжий», о моём ирландском друге Рори Пеке. Я даже послал сценарий некоторым режиссерам, в том числе Владимиру Хотиненко, но от них ни ответа, ни привета. Боюсь, что просто никто не прочитал. А сюжет, в самом деле, киношный. И там ничего не придумано.

Рори Пек был потрясающим парнем. Рыжий ирландец... мы с ирландцами в чём-то схожи: взрывными характерами и любовью к выпивке; Рори и пристрастил меня к ирландскому виски «Бушмилз».

А погиб он уже в Москве, в 93-м году. Когда макашовцы штурмовали телецентр в Останкине... Рори считал меня своим талисманом, а я его; мы верили, что пока мы вместе, с нами не случится несчастья. Но я отошел на минуту припарковать машину – и в это время началась стрельба. И Рори погиб...

Я был в Ирландии, в его родном городке Лондондерри. Сейчас британцы учредили международную премию имени Рори Пека; она вручается каждый год лучшему фронтовому журналисту.

Хочу дойти до сути…

- Вы успели побывать в Синимяэ, на встрече бывших солдат Waffen-SS. Какое впечатление произвело на вас это сборище?

- Знаете, я ожидал большего. Пришли старички, которые явно не вполне понимали, что происходит. А самые древние и вовсе не понимали. Им же 90 лет. А вот то, что их используют, это плохо. Там выступал какой-то господин по имени Март Хельме, отвратительное впечатление оставил.

Он мне напомнил то, что я видел в Дрездене. Там на выборах в ландтаг земли Саксония неонацисты получили достаточно голосов, чтобы образовать свою фракцию. Но вряд ли испытывают от этого удовольствие. К ним относятся, как к прокажённым. В парламентском ресторане им выделен отдельный стол, за который никто больше не садится. Более того, с ними не здороваются. Заходит неонацист в туалет – все остальные мгновенно выходят.

Их лидер, мужик лет 50-ти, довольно цивилизованный, историк, автор многих книг (кстати сказать, юность его прошла в ГДР), даже жаловался мне: «Ну почему к нам так относятся? Ведь мы же хорошие!» - «Да потому, что вы избрали такой путь!».

- Интересно, что и у них лидер национал-радикалов историк. Наверно, оттого, что историю очень легко гнуть в любую сторону.

- Именно так!

- Вы в Эстонии пробыли четыре дня. Что-то важное для себя увидели?

- Для меня самое важное – встречи с интересными людьми. К сожалению, таких встреч было маловато. Мне хотелось бы поговорить и с теми эстонскими деятелями, которые жестко гнут национальную линию. Но с вменяемыми. Чтобы составить полное представление о том, что у вас происходит.

- Вы человек уже не первой молодости. Что продолжает гнать вас в опасные командировки?

- Любопытство. Я не считаю, что чего-то достиг. Кто-то лучше меня фотографирует, кто-то лучше пишет. Но я по-прежнему жаден до впечатлений, мне всё интересно. Мне интересно, как Эмир Кустурица своими очень простыми фильмами достигает того, что я то смеюсь, то плачу. Скоро снова увижусь с ним.