Наука

Адское творение академика Сахарова

В 95-летний юбилей отца термоядерного взрыва публикуем отрывок из книги, которая раскрывает последние тайны его жизни
Народный депутат СССР академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Фото Анатолия Морковкина /Фотохроника ТАСС/.

Народный депутат СССР академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Фото Анатолия Морковкина /Фотохроника ТАСС/.

Писатель и бывший журналист «КП» Николай АНДРЕЕВ создал литературную версию биографии великого физика, которая стирает много белых пятен. Предлагаем вашему вниманию отрывок об испытаниях детища гениального ученого - мощнейшей водородной бомбы РДС-37.

Первые советские атомные бомбы, которые носили зашифрованное название «Ракетный двигатель специальный» :   1 - РДС-1 - аналог американского «Толстяка», сброшенного на Нагасаки, 2 - серийная РДС-4 (прозвище - «Татьяна»), стоявшая на вооружении ВВС,  и 3 -

Первые советские атомные бомбы, которые носили зашифрованное название «Ракетный двигатель специальный» : 1 - РДС-1 - аналог американского «Толстяка», сброшенного на Нагасаки, 2 - серийная РДС-4 (прозвище - «Татьяна»), стоявшая на вооружении ВВС, и 3 -

Андрей Дмитриевич

Испытание

В густой синеве неба, оставляя расплывчатый след, возник бомбардировщик.

Ослепительно белая машина со скошенными к хвосту крыльями, свирепым хищным фюзеляжем, вся - от носа до хвоста - готовность к удару. Она подрагивает от страсти, от целеустремленности, от серьёзности намерений.

- Наконец-то, голубчик, – вполголоса произнес Зельдович.

«Наконец-то!» – эхом отозвалось в голове Андрея.

Сжалось сердце: вот и всё! Через пятнадцать минут он увидит результаты своих умственных построений.

«Произойдет то, для чего я создан, - думал Андрей. - К чему готовился. Без этого жизнь осталась бы незавершенной. И бесполезной».

Чувства накатили противоречивые. Это он, Андрей Сахаров, чисто теоретически, с помощью несложных расчетов порывисто, но твёрдо описал, что происходит с веществом при температурах в десятки миллионов градусов. Это он заходился в восторге от безумной красоты физики ядра. У него пылала голова от изящества формул. А когда перед ним распахнулся простор запредельного - счастливый, залился детским смехом. И - это он родил идею, от взрыва которой сейчас ударит вспышка ярче тысячи солнц.

Ничто и никто не в состоянии разбить его счастье. Сразу после войны - кажется, что глухая древность, а прошло не больше десяти лет - жили с Клавой скудно: ничтожная стипендия аспиранта, унылые поиски угла для жилья. Был момент: не найти комнату в Москве, потому жили в Пушкино. Сняли дом. Андрей устроил себе – первый раз в жизни! – кабинет. Ноябрь, комната неотапливаемая, торжествует стужа, потому он в драповом пальто, в валенках. На руках шерстяные варежки. Весело писал кандидатскую – карандашом, чернила застывали. Клава время от времени отправляла дочку проверить: не обратился ли папа в ледышку? Таня подглядывала в щелку, возвращалась с сообщением: «А папуська смеётся».

У Андрея перехватило дыхание в тот миг, когда ему стало пронзительно ясно: как удержать звездные температуры в сжатом пространстве. Потом - точный, рассчитанный до миллионной доли секунды удар. Дьявольская сила вырвется на волю, и вот тогда… Что тогда - дальше только фантазийные построения. А фантазия физику не показана. Из формулы неудержимо рвалось, словно возбуждающий свет утреннего солнца сквозь занавески, торжество победы. Термоядерная реакция покорна его воле. Вот она! Свободно ветвится на его письменном столе! Это круто. Но - только теоретически. На бумаге. Виртуально. В горле пересохло от страстного желания посмотреть, как реакция будет выглядеть в реале. Вспомнилось, как академик Леонтович воскликнул, когда познакомился с расчётами: «Бутылка «Вдовы Клико» откупорена - осталось только выпить!»

Вот он этот миг: бокалы налиты! Через четверть часа Андрей выпьет.

Рассмотрит цепную реакцию живьем, очень скоро рассмотрит. Не на глади бумажного листа – а сейчас, тут, на полигоне. Или не увидит, если обман в расчетах. Но это вряд ли – ошибка… Десятки раз проверено и перепроверено вплоть до одиннадцатой цифры после запятой…

Гул самолёта нарастает, он уже над головой. Бомбардировщик проскользнул над наблюдательным пунктом и унесся в мутную даль - к цели.

От белоснежной машины дохнуло мощью. И ужасом.

- Вот кто действительно свободен, - из мысленного остранения Андрея вывел голос Зельдовича.

Сахаров оторвал взгляд от самолёта.

– Не туда смотрите. – Зельдович показал рукой: - Вон там, левее.

Андрей перевёл взгляд.

- Еще левее, - провёл корректировку Зельдович.

В синеве утреннего неба две чёрные тени. Андрей поднес к глазам бинокль. Два орла. Распластались в вышине. Через окуляры прекрасно видно, как орлы, высматривая добычу на земле, медленно поворачивают державные головы.

- Этим - хана... - говорит кто-то громко.

Жалости в голосе нет.

- Да, Андрей Дмитриевич, сожрет ваш поросёнок этих красавцев, - Зельдович, конечно, не удержался - обронил обвинительную реплику. И добавил с ехидной усмешкой: – И не подавится.

Зельдович придумал для изделия своё обозначение – поросёнок: «Поросёнок-то жирный получается», - сказал он на совещании у Курчатова, когда теоретики выкатили расчёты: мощность ядерного заряда в тротиловом эквиваленте - три миллиона тонн тротила. Земля ощутимо вздрогнет.

Он, Андрей Сахаров, создаёт смерть. Эта мысль время от времени заползала в мозг, лишала спокойствия. Он обезвреживал её хладнокровным выводом: бомба – это красивая увлекательная теория. И ничего больше.

Андрей не мог подобрать слова для обозначения воплощенной в металл идеи, которую бережно несёт бомбардировщик. Идея снизошла к нему, как ни забавно, в коммунальной бане. Ополоснул кипятком каменную лавку, сел, опустил ноги в таз - попарить. Блаженство. И вдруг, не спросившись, без предупреждения в голове сложилась формула, о которой он и близко не думал. Высветился будто на экране потрясающий по простоте эскиз ее доказательства. Вслед возникает изумительная в своей доступности идея… Сурово-сдержанная, лёгкая, но налитая мощью. Изящная. Проста как правда, а значит - гениальна. В бане жарко, но Андрея пробил холод: неужели так элементарно? Школьнику расскажи – на лету поймёт…

Приказано называть бомбу изделием. Да и допустимо слово это только в разговорах между своими, а круг своих очень и очень узок. Что такое бомба? Мудрый Капица определил: она - выражение человеческой воли. Бомба, добавил Капица, - структура, образовавшаяся как результат отношений между людьми. В бомбе, продолжил Капица, проявляются магические законы природы, которые объектом своей силы использовали не только нейроны мозга, но металл, радиацию… Хитрый Капица не пожелал заниматься бомбой, заложил зигзаг в сторону.

Для Сахарова конструкция не изделие, не бомба, не поросёнок. И даже не структура. Это его мысль. Мысль вдохновенная, простая. Красивая. Его любовь. Его голодное счастье…

Из репродуктора падают слова диспетчера, который с драматической модуляцией, на манер левитановской, докладывает:

– Внимание! Самолёт на боевом заходе.

И тут же врезался другой голос, хрипловатый, будто простуженный:

– Заканчиваю вираж. Выхожу на цель.

Это доклад пилота ослепительного бомбардировщика.

Тупая тишина ожидания.

Изделие носит безликое имя - РДС-37. В голове у Андрея мелькнуло: американцы окрестили бомбы, которые сбросили на Хиросиму и Нагасаки, – Малыш и Толстячок. Нежными кличками обозначили хладнокровных убийц сотен тысяч безропотных японцев. Ученые из Лос-Аламоса наверняка с любовью готовили в последний путь «Малыша» и «Толстячка».

И Андрей влюблен в РДС-37 – от этой мысли ему стало тошно. Любить орудие убийства – неужели он на такое способен? Ещё как способен, и ничего с собой поделать не в силах…

С наблюдательного пункта и в бинокль не разглядишь, как молнией сверкнул белый шелк, ткань наполняется воздухом, оформляется в купол парашюта. Он бережно несёт РДС-37 в заданную точку казахской степи.

Осталось потерпеть чуть больше двух минут.

А в ожидании сегодня Андрей почти шесть часов - с того момента, как в четыре ночи всех, живущих в гостинице, разбудили тревожные звонки. Сахаров проснулся, минуты две понежился, потом откинул одеяло, встал, подошёл к окну. Темень. Вдоль линии горизонта отблески: это фары грузовиков, которые развозят по рабочим местам участников испытаний.

- Пора, - сказал Зельдович.

Он уже побрился, от него несёт назойливым запахом «шипра». Возможно, он и не ложился: вчера гладил ниже спины официантку в столовой. Та хихикала, но не отстранялась.

Сахаров тронул подбородок: мягкая двухдневная щетина. Вчера не брился, ну и сегодня не стоит. Бритьё для него всегда изуверский процесс…

Хлопают двери, из подъездов выскальзывают человеческие тени.

В жилых домах настежь окна и двери, солдаты укрепляют клиньями створки – на случай взрывной волны.

Взрослые ведут сонных детей в убежища.

В низинах расставлены палатки. Если дома будут разрушены - Сахаров знал: это маловероятно, до эпицентра 70 километров и взрывная волна докатит до городка бездыханной, - в палатках можно будет переждать, когда их восстановят.

Возле каждого здания часовые. На всякий случай. Понятно, что здесь, на сверхсекретном объекте, все люди проверенные, но вдруг и среди них затесался человек с бациллой мародерства?

Сахаров с Зельдовичем забираются в поджидающий «козлик». Солдат за рулем резво стартанул, набрал бешенную скорость. «Козлик» подскакивает на ухабах - Андрей время от времени бодал головой брезентовый верх.

Зельдович рассказывал разные разности. Он не терпел молчания, его не заботило, слушают его или нет - говорил безостановочно.

Андрей слушал и не слышал. Мысли только об испытании. И желал бы от них отвязаться, да они, безжалостные, не согласны отступиться, впились в мозги. Вдруг его внимание притянула тема, на которую свернул Зельдович.

- Вот мыши. Вроде бы безмозглые твари, - казалось, Зельдович размышлял сам с собой. – Ведь, казалось бы, всё у них на рефлексах. А твари эти знают нечто такое, что и человеку недоступно. Разговаривал вчера с биологами. Они зафиксировали потрясающий факт: полевые мыши за несколько суток до испытаний изделия бегут с опытного поля.

Опытным полем называется полигон, на котором проводили испытания атомных и водородных бомб.

- Бегут плотными рядами. Покидают родные места.

Зельдович бросил взгляд в окно «козлика».

- И откуда им становится известно, что люди собираются устроить ад? – после вопроса долго молчал. Снова заговорил: - Кто им сообщает? И как? Какие у них каналы передачи информации? Всё знаю в физике. Знаю, как возникла Вселенная и чем она закончится, а этого: откуда мышам известно, что мы сегодня будет потрошить вашего поросёнка – не знаю. И вообразить не могу: у кого выяснить?

Он не отрывал глаз от степи за окном машины.

- Допустим, я обитатель этих мест. Незамысловатый советский казах. Пасу баранов. А через неделю взрыв, который превратит меня в пар. И никто мне не подаст трубный глас свыше, - сделал паузу, - или сигнал снизу, от чертей, что вскоре тут начнётся такое, что и ад покажется холодильной камерой, потому лучше сматываться куда подальше вместе с отарами. А, может, и баранов бросить, самому бы спастись…

- Местные жители в безопасном месте, - напомнил Андрей.

- Но Небо здесь ни при чём: приехали солдаты, без церемоний погрузили пастуха и его семью в грузовики и отвезли подальше. А мыши без солдат знают: мы с вами придумали взрыв, который уничтожит всё живое в радиусе десяти километров. Откуда такая осведомлённость? Какой мышиный бог их извещает? По какому телеграфу? – долго молчал. – Вот бы чем заняться. А мы какой-то ерундой… Ну взорвём. Ну разнесем все к… - он полоснул матерным выражением. Андрея всегда огорчала натужная и нарочитая матерщина Зельдовича, в ней проскальзывало желание показать генералам: я - ваш! мы одной крови! Хотя однажды бросил:

- Матом не построишь атом!

Андрея мыши навели на воспоминания об убогой комнате на Сретенке, которую они с Клавой снимали. Серая гвардия смело маршировала по полу. Годовалая Таня смотрела на них с любопытством, а Клава визжала от брезгливости. Он тогда изобрёл забавную мышеловку, за ночь до десяти серых зверушек приканчивала, но их не становилось меньше. А, оказывается, надо было пугнуть мышей угрозой взрыва изделия.

- Древний человек, скорее всего, был как мыши – такой же интуитивно чувствительный, - очнулся Зельдович.

- Что вы имеете в виду? - повернулся к нему Андрей.

- Тоже получал какие-то указания. Свыше. Человек каменного века шестым или десятым чувством ощущал ход космических процессов. Он не мог выразить, что именно ощущает, потому истолковывал их как действие неких высших сил, управляющих Вселенной. И потому если вдруг на него нисходило: надо немедленно покинуть обжитое место, то объяснял это волей Неба – и уходил. Биологи сказали мне, что животные, - собаки, куры, змеи - заранее знают: будет землетрясение. Или наводнение. Или цунами. Знаете, что такое цунами?

- Нет.

- Цунами – это гигантские волны, высотой метров десять, накатывающие с океана на сушу. Японцы с этим явлением постоянно имеют дело, потому слово японское. Обезьяны за несколько часов до прихода цунами поднимаются на возвышенность. Кто-то даёт им сигнал. Такие сигналы получал и древний человек. А мы потеряли такую ценную способность – предвидеть будущее. Потому и занимаемся этой .... бомбой.

Андрея поморщился от матерного слова. И непроизвольно покосился на солдата-водителя, но не из-за мата Зельдовича, - при постороннем нельзя было называть изделие бомбой. Правда, люди из Первого отдела провели с водителями инструктаж: никогда и нигде не повторять фразы, услышанные от секретных пассажиров – это великая государственная тайна. Результат оказался неожиданным: водитель, прикрепленный к Зельдовичу, перестал употреблять нецензурные выражения.

- Ведь рано или поздно наступит момент, когда мы, американцы, еще кто-то – например, китайцы, шведы, зулусы наделают столько… - отметил взгляд Андрея на солдата, потому использовал правильный термин, - столько изделий, что с земным шаром, а значит, и со всей цивилизацией можно будет покончить за пару часов. И никто не подаст сверху сигнал: ребята, оставьте в покое эти бесчеловечные игрушки, займитесь чем-нибудь человечным. – Зельдович поднял глаза вверх, будто ожидая указания. - Почему Небо не заботится о нас? Пусть мы погрязли в грехе, пусть сто раз на день нарушаем каждую из десяти заповедей, пусть врём, раболепствуем, прелюбодействуем, предаём друзей… - в голосе обнаружилась редкая для Зельдовича горечь. - Но мы не безнадёжны. Не безнадёжны!

Замолчал.

Андрей осознавал: он занимается страшным, нечеловеческим делом.

Знал: ради успеха этого жестокого дела жертвы кладут немерянные.

Чтобы получить в своё владение ядерное оружие, с затратами Сталин не считался. У страны, разрушенной после войны, голодной, придавленной страхом, безжалостно отнимали последнее, чтобы он, Андрей Сахаров, испытывал наслажденье, занимаясь в своё удовольствие красивой физикой. Его переживания никого не интересовали, от него ждали бомбу. Термоядерную. Берия на одном из совещаний обронил: «Без штанов останемся, а бомбу сделаем». Загибались люди в урановых рудниках. Свинцом нависла над государством тоска миллионного крестьянства. Из заключенных в каторжных лагерях выкачивали силы, здоровье, а часто – забирали и жизнь ради того, чтобы он, Сахаров Андрей Дмитриевич, имел возможность конструировать игрушку, которой ничего не стоит смести всё живое с лица Земли…

Уткнулся в окно - белесый снег, одинокие былинки. Монотонный вид почти бесснежной степи убаюкивал, но мысли о бомбе не стёр.

Вспомнилось: с уральского завода привезли плутоний. Теоретики пошли глянуть: как же выглядит заряд их изделия. Ничего особенного - заурядные на вид куски обработанного металла. Зельдович сказал тогда страшную по своей сути фразу: «В каждом грамме этого, - взял в руки один из кусочков, - запрессованы тысячи, а может и миллионы человеческих жизней». Он имел в виду не только зеков, добывающих уран в рудниках, а и жертвы атомной войны. Если она, конечно, разразится. Разразится, если судить по воинственным заявлениям американцев…

Зельдович вновь оживился. Тема разрушения не отпускала его.

- Я далеко не уверен, что человечество вообще сохранится ещё хотя бы… ну, хотя бы сто лет. Оно упрямо и тупо идёт к той грани, за которой возможность самоуничтожения становится реальной. Вряд ли человечество спохватится и отыграет назад, - бросил взгляд на Сахарова. – Мы с вами изучаем природу разрушения. Такие же любопытные есть и в Америке, и в Англии, во Франции. Мы ставим эксперименты, вот сегодня очередной - проверим, можно ли уничтожить миллион-другой двуногих тварей? Земля, в сущности – это пороховая бочка. И ведь какой-нибудь умник в далёком будущем придумает спичку, которой можно поджечь всю материю. Вы знаете, что это элементарно сотворить: четыре атома водорода в морской воде соединить с одним атомом гелия - и сгорит Земля. А люди даже не успеют сообразить, что происходит - испарятся. Во Вселенной есть сверхновые звезды. А что если это как раз те цивилизации, которые дошли до нашего уровня развития и ушли дальше, много дальше? Нашлись изобретатели, которые хотели всё испытать. Испытали - и кончилась планета… Неужели в самом деле неизбежно, что из-за человеческих страстей и глупых обычаев мы обречены на самоуничтожение? Что на Земле не останется ничего заслуживающего сохранения?... Иногда мне кажется, что человек – это ошибка природы. Эволюция на человеке зашла в тупик.

Зельдович увлекательный рассказчик. Острый на язык, в выражениях не стесняется, безжалостно вторгается в любую тему, разгадывал любую тайну. Иногда предельно серьезный, иногда – к сожалению, много чаще – в нем брал верх шут. Умный, циничный шут. Остроты его были жгучими, не всегда смешными, иной раз они пересекали границу, за которой начиналась пошлость. Природное остроумие сочеталось в нём с полным отсутствием сильных душевных переживаний. Сегодняшние испытания настроили его на волну Апокалипсиса. «А начал - с мышей», - машинально отметил Сахаров.

Его восхищал характер Зельдовича – блестящий ум, проницательный взгляд на действительность. У Якова Борисовича несокрушимая воля – если ставил перед собой цель, достигнет её, чего бы это ни стоило. Раскованность, огненный темперамент, который особенно безудержно прорезался в отношениях с женщинами – аппетит на них у него зверский. Но иногда невозможно было понять: говорит он всерьез или дурака валяет? Завхоз ФИАНа повесил в конференц-зале гигантских размеров репродукцию картины «Утро нашей родины», на ней выписан Сталин с плащом, перекинутым через руку, на зелено-голубом фоне чистого неба, аккуратненьких колхозных полей и могучих строек коммунизма. У вождя обаятельный прищур до приторности добрейших глаз. Зельдович долго стоял перед полотном, потом продекламировал проникновенным голосом: «Испытываю потрясение от энергетики образа вождя». Выдержал паузу и добавил: «Преклоняюсь перед его гением». «Не хватало ещё и упасть на колени», - подумал Андрей. Но Зельдович, видимо, решил, что коленопреклонение - это перебор, а так бы запросто: его не слишком обременяло, что о нем думают окружающие. «Яков Борисович – законченный циник», - сразу после знакомства с ним определил Боря Шляхтер. И в голосе восхищение.

Зельдович - великолепный собеседник, но только если в серьёзном настроении, как сегодня. Они – Зельдович и Сахаров – прекрасно ладили. Ни одного конфликта за почти десять лет, как знают друг друга. А ведь Андрей придумал конструкцию изделия, чем напрочь перечеркнул идею, которую несколько лет разрабатывал Зельдович. Сегодня эта конструкция будет испытана. Живьём можно будет увидеть красивую физику.

- Когда человечество поумнеет, проклянут нас, - закончил Зельдович.

...Через два с половиной часа физики добрались до наблюдательного пункта - в 40 километрах от предполагаемого эпицентра взрыва.

И в тот же момент подкатил чёрный сверкающий лаком «ЗИМ», из него вылез председатель Государственной комиссии маршал Неделин. За ним показались Курчатов, Ванников, Харитон.

Они исчезают в командном блиндаже – мощном сооружении из бетона. Там аппараты связи с Москвой. В Москве взрыва ожидают Хрущёв и Жуков.

Рядом с блиндажом — смотровая трибуна. Её заняли генералы и ученые. Удобно сидя в креслах, можно, как в кинотеатре, наблюдать за грандиозной картиной взрыва. Но именно во время взрыва трибуна опустеет - смелых проверить на себе силу взрывной волны не найдётся. А, может, и обнаружатся? Те, что не верят в мощь шквала от ядерного взрыва. Но вряд ли - люди грамотные, знают о последствиях.

Слева от трибуны раскинули своё хозяйство суетливые ребята из киносъемочной группы. Им не повезло: видимость неважная, над степью туманная дымка. Оператор возится с кинокамерой на треноге. Остальные киношники греются у костра.

Степь покрыта тонким слоем снега, сквозь который торчат сухие ковыльные стебли.

Когда говорят о полигоне, на котором проводятся испытания, то обозначают его: поле. Согласно документам - опытное поле. В десяти километрах от эпицентра встали приборные башни, они напоминают гусей, сидящих на земле на поджатых лапах с поднятой шеей и вытянутым вперёд трёхметровым клювом. В клюве размещается измеритель давления ударной волны, а под треугольным туловищем подземный каземат с осциллографами, аккумуляторами, приборами, автоматикой.

На трибуну поднимается маршал Неделин. Рядом с ним Ванников, руководитель всего атомного проекта - низенький, жизнерадостный и очень веселый толстячок...

По каменному лику маршала невозможно определить, какие эмоции им владеют.

Остальные нервничают. Кто заметно, кто сдерживает эмоции – но нервничают все.

И Андрей неожиданно для себя ощутил: коленки слабеют от мелкой дрожи.

Неделин бросает на учёных высокомерный взгляд. Поворачивается к Ванникову:

– Борис Львович, повесили народ анекдотом.

- Что? – Ванников непонимающе смотрит сверху вниз на Неделина. - Ах, анекдот! – радостно сообразил он. – Извольте. Толпа разъярённых мужчин врывается в кабинет директора фабрики резиновых изделий. «Ваши презервативы рвутся!» — кричит здоровенный громила, возглавляющий группу недовольных. Из-за его спины высовывается щуплый старикашка с палочкой и добавляет жалобным голосом: «...И гнутся!»

Неделин поощряюще хохотнул. Генералы и полковники поддержали маршала жизнерадостным гоготом.

Сахаров покраснел.

Он давно присматривается к маршалу. Красавец-мужчина в отличной физической форме. Плотная коренастая фигура. На широкой солдатской груди позвякивают ордена, чуть выше – звезда Героя. Волевое лицо, холодный взгляд, мужественный профиль. Глаза враждебно-требовательные, умные. Голос у маршала негромкий, но с такими стальными модуляциями, что с первого его звука понятно: возражений не потерпит.

Андрея коробило несоответствие умного волевого лица маршала и скабрезность его высказываний, вульгарность поведения. После очередного испытания Харитону принесли технические записи с осциллографа - на плёнке, еще мокрые. Случайно и Неделин при этом оказался. Посмотрел и говорит: «Хреновые у вас фотографии делают. Завтра покажу свои». На другой день бросает на стол пачку цветных фото, веером рассыпались они поверх графиков. На них - красавицы в первозданном виде. Рафинированный Харитон не знает, что сказать - только ушки краснеют. Вымученная улыбка, но чувствовалось: лишь природная деликатность удерживает его поставить маршала на место. А Неделин мощно расхохотался...

Андрей взял бинокль, навел на небо. Орлы безмятежно парят в вышине.

Вновь ожил динамик. Многозначительный голос диспетчера:

- Готовность номер один!

По этому сигналу следовало сойти с трибуны, лечь на землю лицом вниз, ногами к взрыву. Офицеры засуетились, выбирая место, где удобнее лечь. Слева от трибуны убежище в виде длинного б