Интересное

Инна Руденко «Есть вечная любовь!..»

Очерк о Софии Ротару легендарного обозревателя «Комсомольской правды» Инны Руденко, опубликованный в 1985 году
Софии Ротару.

Софии Ротару.

Фото: ТАСС

Хочу написать о том, как необходимо ничего не требующая взамен любовь к матери, отцу, отчему дому, как счастлив человек, способный ощущать поэтическое излучение обыденности, как мудр тот, кто понимает, что люди, несмотря на все их недостатки, достойны восхищения, как драгоценна утрачиваемая ныне многими из нас способность обрадоваться обыкновенному птенцу и остро пожалеть одинокое дерево на глухой сельской дороге.

И слышу: сентиментально, банально, старо, выражать следует сегодняшнее: жесткое, больное, взрывчатое – машина времени бешено мчится к 21 веку с его новыми истинами.

Открывать новые истины необходимо. Но напоминать о старых, извечных, изначальных и часто исчезающих – в погоне ли за ложно понятой современностью, или тем интеллектом, которому почему-то сопутствует снобизм, или некоей независимостью духа, оборачивающейся обыкновенным эгоизмом, - необходимо, думается, вдвойне. Хотя бы для того, чтобы понять, что мы теряем, приобретая.

Она пела на своем родном языке. В этом зале, пожалуй, одна я не знала молдавского, но ее ликующий голос, ее глаза и руки, одновременно нежные и сильные, как крылья чайки, говорили больше слов.

Она пела, и я видела село на берегу Прута, светлый, чистый, крепкий дом на маленькой улочке, у крыльца орех, под орехом простой, деревянный и очень большой стол, какие бывают в домах, где растет много детей.

Их росло шестеро. Она – вторая. Первой была Зина – «мама Зина», скажет она мне, не боясь показаться сентиментальной. Зина была старше ее всего на четыре года, но это были те самые четыре года войны, которые стреляли и в тех, кто не воевал. Отец, пулеметчик, дошедший до Берлина, вернулся со шрамом на лице. Зина, переболев тифом, ослепла.

Но самый большой слепец, как известно, тот, кто не хочет видеть.

Зина сидела у маленького приемника и слушала большой мир. А потом рассказывала им, младшим, то, что слышала, и, рассказывая, пела – те песни, которые пели в большом мире. «И мы все учились у нее – такая музыкальная память!.. А душа!» - не побоясь показаться восторженной, скажет Соня.

Они все пели. Но все же не так много, как об этом пишут сейчас, объясняя феномен того, что четверо из шести Ротару на профессиональной сцене. Много они работали. Выпросив как-то в школе на неделю баян, Соня и не подумала прикасаться к нему днем – только ночью, в сарае, «все уже спят», тихо будила Зина. Днем Соня пасла корову, отец уходил на колхозные виноградники, мама – на колхозные поля, мама часто болела, и тогда за нее на поле выходили они, дети. «Вон до той кукурузы дойдете – и передохнем», - подбадривал отец. Они доходили. «А теперь вон до той» - и они учились понимать, что труд – бесконечен.

Эта бесконечность иных утомляет в конце концов, и, улетев из родного гнезда, дети снисходительно, а то и свысока взирают на своих, так и не оторвавшихся от земли, родителей. «Мама, папа – такие труженики!.. Давно на пенсии, а у нас и корова видели? И поросята, а какой огород, посмотрите, а сад – в таком порядке! Говорила она оживленно и приглашала к столу под орехом: - Попробуйте сметаны, домашняя, а это брынза молдавская, настоящая». Говорят, все чаще у людей появляется сегодня аллергия на настоящее, естественное – парное молоко, например. Так мы уже пропитаны всем искусственным.

Михаил Федорович, высокий, плечистый, неторопливый, и Александра Ивановна, маленькая, тихая, как бы навсегда уставшая женщина, носили и носили из кухни тарелки с едой. А в детстве Соня помнит себя с торбой за спиной в длинной очереди за хлебом, сладость розовых подушечек с повидлом по праздникам. Но когда рассказывает об этом, лицо ее не грустнеет: так тогда жили здесь все, почему у нее должна быть особенная доля!

В Маршинцы, где стоит родной дом Софии Ротару, мы приехали в один день, и я видела, как, войдя в дом в розовых брюках и таких же кроссовках, она тут же вышла в темном, стареньком мамином халате, стянув падающие на плечи волосы узелком на макушке, в отцовских калошах на босу ногу – шел дождь. Извечная крестьянская привычка беречь платье на выход перешла в органическую нелюбовь выделять, которую я заметила еще там, в Крыму, где мы с ней познакомились.

Как-то, вот так же приехав домой и привычно переодевшись, она взяла тяпку и пошла в огород. «Девушка! – остановил ее голос за калиткой. – Позовите, пожалуйста, Софию Ротару». Такой же случай произошел и с более опытным посетителем, одним из корреспондентов, когда он застал певицу доящей корову. У всех у нас примерно одинаковые представления о звезде. Быть может, в том повинны иные звезды?

Эта звезда залезла на высокую печку в маленькой летней кухне, позвала: «Идите греться, сыро». Из-за сырости и пришлось ей переехать в Крым – начиналась астма. Но там, в Крыму, вытащив меня на Ай-Петри, на самую вершину, где под ветром ходили волны белых ромашек на пологих зеленых отрогах, она сказала: «Хорошо, правда? Я часто бываю здесь – эти места напоминают мне Карпаты…».

Сидя на печке, она представляла мне слетевшихся к ее приезду родных: «Это брат, Анатолий. Ну, чудо! Председатель колхоза сказал: стали бы все такими – какая жизнь у всех нас была бы!», «Лида – красивая, правда?», «Жаль, брата Жени нет – он такой!..», «А это Аурика, младшая, наша любимица», «А это тетя – золотые руки!». И по всему выходило, что не они ею, а она ими гордится. Об одной женщине с обветренным, загорелым и немолодым лицом воскликнула: «Смотрите – вылитая Клаудия Кардинале, верно?» И. не услышав от меня подтверждения, просила: «Да вы вглядитесь, вглядитесь!».

«Вглядитесь» - пожалуй, самое частое в ее устах слово. Но это, оказывается, так непросто – вглядеться в привычное, родное…

Она поет, теперь уже на украинском, о родном своем крае, песня известная, старая, тысячи раз ею петая, но поет она так, будто только сейчас вгляделась и увидела, какая же она, «ридна матинько моя земля». На этих последних словах она низко, очень низко, до полу, склоняет голову.

Люди в зале не прячут слез. И долго благодарно аплодируют. Не бьют в ладоши только два человека рядом со мной. Это отец и мать. Считают, видно, что это нескромно – на людях хвалить дочь. А дочь, при первых же тактах новой песни, ласковой, нежной, - «дульче мелодия», - собирает цветы, которыми усыпана сцена, спускается в зал и так, с цветами и песней, начинает пробираться сквозь плотную толпу людей в проходе к нашему ряду. Она не боится приблизиться к тем, кто ее слушает. Не любит оркестровых ям, отделяющих ее от них, света, при котором слабо различимы лица слушателей, и ценит не тех из них, кто осаждает подъезды, а кто может, как это не раз было, на открытой площадке при внезапном дожде просто выйти на сцену и раскрыть над ней зонт или, в холод, накинуть на открытые плечи теплую шаль: «Простудишься».

Закончив песню здесь, в зале, она тихо говорит: «Передайте, пожалуйста, цветы маме».

Когда мама далеко, цветы несут к памятнику погибшим – он ведь есть в каждом городе. Такова давняя традиция «Червоной руты». «У нее святое отношение к дорогим для нас понятиям. Потому она поет патриотические песни так, как мало кто поет. Сам видел – весь Кремлевский Дворец съездов подняла, когда пела: «Я, ты, он, она – вместе целая страна», - рассказывал мне бывший директор ялтинского театра В. С. Краюхин.

Патриотических песен у нас много. Значительно меньше тех, кто умеет их петь волнуя. Во что не веришь – то не волнует. Быть может, потому она так поет песню о стране, что страна для нее начинается с отца и матери.

«А я так гонял ее по хозяйству! – вдруг шепчет мне, вздохнув, отец. – Да что там говорить, жизнь была такая – морковку в городе заставлял продавать…». Мама молчит – она совсем плохо говорит по-русски.

«Однажды я пустилась рассуждать о том, что мы, вырастая, неизбежно удаляемся от родителей – иные интересы, иной круг общения, а они, мол, давно потеряли способность к развитию, - рассказывала мне Светлана, учительница, из обычной поклонницы ставшая верным другом семьи, - и вдруг София Михайловна, главная черта характера которой такт, деликатность, сухо прервала меня: «Я этого не понимаю».

Такая дочь.

Но знаю я уже и то, что вчера, прилетев в Черновцы, сказала встречающим: «Нет, не домой – в клуб». И хоть клуб этот всего в трех километрах от родного дома, родители увидели дочь только утром. Дочь репетировала.

«Завтра я провалюсь», - сказала, нервно сцепив пальцы рук. Признаться, показалось мне это неким, не замеченным мною ранее, кокетством. Пела, покоряя на сценах Канады и Западного Берлина, недавно триумфально выступила в двухтысячном зале «Украины», после концерта в Кишиневе к званию народной артистки Украинской ССР добавила звание народной артистки Молдавии, лауреат премии имени Островского, лауреат премии Ленинского комсомола – и вдруг такое волнение перед каким-то концертом в своем селе, в райцентровском клубе! Но, отсидев на репетиции несколько часов, до глубокой ночи, поняла – какое там кокетство!.. Она в самом деле просто умирала от волнения. «Не члены же это комитета по государственным премиям», - пыталась я успокоить ее. Знала уже, что она выдвинута на соискание. Она не ответила, только посмотрела молча и, как от зубной боли, поморщилась.

«Неужели это такое важное событие – открытие районного Дома культуры, чтоб вызывать Ротару? Да еще перед ее выступлениями на Всемирном фестивале?» - спросила я секретаря Новоселицкого райкома партии. Позже, узнав об этом, она скажет: «Зачем вы так? Конечно, событие, еще какое, я не могла не приехать». И тут же спросит: «Клуб вам понравился? Правда, замечательный?»

Клуб показался бы мне замечательным, даже если б я не знала, в каких развалюхах, добираясь к ним на грузовике, на охапке сена, начинала она петь, едва различимая при свете керосиновой лампы. Но теперь ее освещают юпитеры. А свет их, как известно, меняет не только внешность.

Небольшой перерыв перед вторым концертом. Иду за кулисы. Концертное платье на вешалке, звезда сидит, закутавшись в белую шаль, вокруг какие-то тети в платках, дети, забегает какой-то мужчина, они крепко обнимаются. «Это мой учитель, Дмитрий Михайлович, помните, я вам рассказывала, кому считала себя обязанной», и смотрела в блокнот, все ли фамилии я записываю. «А это, познакомьтесь, та женщина, что расшивала мне платье, все спрашивают: в какой загранице купила? А это наше, наше!».

Если бы премии давали не только за то, что мы слышим со сцены, но и за то, что видим за кулисами!..

Подходит бабуся с веником, уборщица в клубе: «Соня, в мене чоловик вмер». Бабуся эта явно не из того блокнотовского списка. Но Ротару, горестно сдвинув брови, слушает ее рассказ о том, как именно это случилось. А я вспоминаю рассказ соседки, просто соседки по дому, Аллы Григорьевны, о том, как, переехав в Ялту, их семья потерялась сначала в этом своеобразном городе, а тут горе – умерла мама. «И Соня не только пришла и сидела со мной – сама, своими руками обивала гроб… А то стук в дверь: «Это я, рыбачка Соня, рыбы вам наловила». Естественный очень человек. Ну, ни один штрих, ни один жест не выдает, что это та самая знаменитая Ротару, которая нам с экрана поет! А кто мы ей? У нас никто и музыкой-то не увлекается».

Для нее каждый человек измеряется тем, насколько он человек – и ничем больше.

А теперь она поет на русском. «Есть вечная любовь, мне жаль вас, кто не верит, кто крылья обломал и не взовьется вновь…». Это «мне жаль вас» могло бы прозвучать и свысока, осуждающе и даже презрительно к тем, кто «чахлые цветы тайком срывать привык». Но ей именно жаль, очень жаль, до собственной боли жаль тех, кто не верит. И она снова и снова, со страстью и чистотой, которые редко теперь почему-0то объединяются, убеждает: «Есть солнце! Есть гроза! Есть вечная любовь!»

…Три часа тишины. Колхозный пруд, удочки на берегу и они, втроем, рядом. Она, ее муж, их сын. Мы ехали сюда узкой грунтовой дорогой среди полей. «Какое одинокое дерево!..» - сказала она, увидев тополек на обочине. Сказала, как о живом. Одиночества не переносит. «Когда муж уезжает, свернется, как ребенок, калачиком, забьется в угол, молчит», - рассказывала Светлана. Но расстаются они редко: Анатолий Кириллович Евдокименко, муж, - художественный руководитель «Червоной руты».

«И кто тебя замуж возьмет? – говорила, бывало, мама. – Одна музыка в голове». У него, студента физмата, тоже «одна музыка» была в голове: играл на трубе, мечтал о создании ансамбля. Соню увидел впервые на обложке журнала. «Буковинский соловейко» - стояло в подписи. Он соловейко нашел, убедил, что народную песню можно петь на эстраде, вместе уехали на IX Всемирный фестиваль, из Болгарии она привезла Золотую медаль – «София покорила Софию», - писали газеты – первую свою награду. И фату.

И на три года оставила сцену. Муж кончал университет, а они решили сразу: только вместе, иначе семьи не будет. А потом родился Руслан. Она долго кормила его грудью.

Мама и папа часть уезжают, колесят по стране. А когда приезжают, папа сразу на рынок, мама становится к плите. «О, какие запахи, мама!» - кричал Руслан, приходя из школы. Руки, так похожие из зрительного зала на крылья, варят, моют, стирают, чистят, скребут. Зачем? «Я получаю от этого удовольствие, - просто ответила она. – Как и каждая женщина, разве не так?»

Если бы каждая… Истинно женского нам, увы, не хватает. И не только на эстраде. Впрочем, и истинно мужского тоже.

Когда перед концертом она, нервно сцепив пальцы рук, бродила по двору, погасшая, молчаливая, я увидела, как он, муж, тихо подошел к ней, что-то держа за спиной, а потом это что-то, как редкостный дар, положил ей на грудь. Лицо ее разом вспыхнуло такой знакомой всем по экрану улыбкой. Оказалось, кролик. Обыкновенный, бесцветный какой-то мне показалось. «Толик, какой он красивый!»

Бесцветным кажется лишь то, что не окрашено любовью.

Это выглядит идиллией, понимаю Но идиллии, как известно, нет даже в природе. В семье тем более. Всякое бывает. Бывает, устают друг от друга: сцена – дом, дом – сцена. Но любить, верно сказал кто-то, это не значит смотреть только друг на друга. Это значит смотреть в одном направлении.

Однажды они с поэтом Виеру слушали специально для нее написанную композитором Кирияком мелодию. Нужны были слова. О чем? О романтике, сказала она. Виеру поморщился: ну, это банально…

Конечно, банально – заболтали ведь и слово, и понятие. Ложную красивость, а то и прекраснодушие, прикрывающее часто обыкновенное отсутствие порядка, выдаем за романтику и сетуем потом, что она – исчезающее понятие. Ротару настаивала. При всей своей деликатной мягкости – в маму, бывает тверда, как отец-пулеметчик: когда идет наперекор сиюминутным веяниям, предпочитая минуте вечность. Ее поддержал он, муж и художественный руководитель, и поэт ушел, несколько обескураженный. И вдруг вскоре раздался звонок: «Слушайте, ночью не спал, думал и понял: о Соне надо писать, о Соне!».

Она только начала петь «Романтику», как зал разразился аплодисментами. Эта песня одна из самых любимых. Так было и потом, во время фестиваля, на гала-концерте советской делегации – в многонациональном зале. Потому что каждому из нас, что бы мы там ни говорили, хочется собрать себя, рассеянного по мелочам страстей, в едином порыве к высокому и чистому.

Она объяснила это по-своему: «Мы с Толиком во время зарубежных поездок часто заходим в дискотеки. Громкий звук, яркий свет, жесткие ритмы рока - и вдруг полчаса тишины. Льются лирические мелодии, люди успокаиваются, о чем-то думают, разговаривают, глядя в глаза друг другу, будто умываются тишиной. Век быстрый, жестокий – я хочу быть такой тишиной».

Но в тишине ведь отчетливей слышен тихий шепот равнодушия, шум веселого безделья, гром ложного пафоса. А «Сердитая песня» в ее репертуаре – одна, и поет ее она совсем не сердито. Она что, не знает, что вокруг хватает плохих людей? «Знаю, - ответила она. – Но если говорить человеку: ты плох, ты плох – он станет еще хуже. Говорю: ты хороший, ты хороший, вглядись в себя!»

Три часа тишины. Сижу: поодаль, пытаясь понять, как при такой живости характера всех троих можно так долго вглядываться в одно и то же…

А теперь здесь, на концерте, она поет сидя. Песня такая: просто женщина сидит и рассказывает людям о себе. Рядом любимый человек, все хорошо у нее, а все равно немножко грустно. «Де че?» Отчего? Оттого, наверное, что дни бегут, отлетают от жизни, как лепестки цветка… О вечности редко думает тот, у кого сегодняшние болезни, несчастья и тревоги кладут на сердце шрамы, на лицо – морщины. Ей 37, но морщин у нее нет – юное лицо.

Юное лицо и седая голова.

Не принято, конечно, так писать о женщине, да еще актрисе. Но писать все же хочется правду, да и знаю - не повредит она женщине, которая при свете обычного дня выглядит еще лучше, чем при свете рампы.

Ей сделали операцию. Довольно обычную для певца, 7-10 дней больницы, голосовой покой, и соловей запоет снова. Но больница была в Москве, сын Руслан в Ялте, до Москвы были длительные гастроли в ГДР, и она улетела домой. А когда едва выждав положенное время, села к инструменту, обнаружила, что голоса у нее нет.

Она никогда не знала, что такое голосовой покой.

«Безотказная» - в первую очередь отмечали все, с кем приходилось мне говорить о Ротару. Только за прошлое лето дала в колхозах Крымской области 137 концертов. «Я же депутат, это мой отчет». Как-то на гастролях, после шести лет без отпуска, трудных съемок в кино, она вдруг на мгновение, прямо на сцене, потеряла ощущение реальности: где я? Что со мной? Огромное нервное перенапряжение – констатировали врачи. Но она продолжала петь. «Облегчи хоть программу – просили мы ее, - рассказывала мне Георгина Ляхова, десятилетний спутник по ансамблю. – Не пой сегодня «Вечную любовь» - такая трудная песня!».

Но она пела. Голос казался ей бесконечным, как труд, как жизнь. И вот жизнь кончилась. Как-то, разгоряченная спором с каким-то начальством, она сказала: «Уйду со сцены». «И что же будешь делать?» - спросило начальство. «Коров доить, - не задумываясь, ответила она. – И посмотрите: через два года стану Героем Соцтруда». Тогда тона верила в то, что говорила, теперь повторяла: нет голоса – нет жизни. Особенно страшили ночи – свет уличных фонарей напоминал свет рампы.

Но она не была бы Ротару, если бы с настойчивостью, с какой крестьянин вновь засевает погибшее поле, не стала учиться петь заново. Месяц провела в специальной клинике в Киеве и в день по нотке – по одной нотке в день! – возвращалась в жизнь. «Сказала себе: у тебя был голос от природы, теперь будет свой, собственный».

Собственный голос всегда лучше заимствованного. «Сейчас у нее голос богаче, тоньше оттенками, - скажет мне один музыкальный критик. – Второе дыхание!». От того далекого времени осталась лишь нелюбовь к ночным фонарям. Критик не знает, что с ней произошло. А врачи знают. И просят: не забывайте о голосовом покое. А она срывается по первому зову на открытие сельского клуба и, отрепетировав ночью, ранним утром стоит, как школьница, в темном платье с белым воротничком, у памятника Ленину, в президиуме, то под дождем, то под солнцем, а потом поет. Два концерта – просят. А через день еще два – снова просят. А потом к председателю ее родного колхоза имени Жданова, родного – не преувеличение: плакала от радости, когда колхоз показывали недавно в «Сельском часе», - прибежали прямо с поля женщины: «Весь район Соню слушает, а мы, маршинецкие, попасть на концерт не можем». И она дает еще два концерта – только для своих односельчан.

Возвыситься легче, чем остаться при этом самим собой. Ныне на эстраде модно такое понятие: маска. У Софии Ротару маски нет. Почему? «У меня одна жизнь», - ответила она.

Не все могут петь о чувствах, но учиться чувствовать могут все.

София Ротару стоит на сцене сельского клуба, как на сцене Кремлевского Дворца съездов, в нарядном эстрадном платье, как в мамином старом халатике, голос ее нежен, чист, как в разговоре с сыном, руки ее, как крылья чайки, чей полет ей дороже полета самых совершенных машин. И поет нам о том, что жить – это значит каждый день умирать от любви.

Она очень современна. Многие таланты рассказывают нам о том, чем обладает время. Ее талант рождает то, что этому времени не хватает.

Наш фотокорреспондент нашел ее в московской гостинице, сразу после фестиваля. Огромный, как всегда, успех: в номере стояли пышные розы, торжественные гладиолусы, изысканные гвоздики. Но фотографироваться она вышла на улицу – к белой, простой, нашей березке… Вот этот снимок – вглядитесь.

И. РУДЕНКО