Робинзон Толстой: за какие грехи дядю великого писателя бросили одного на необитаемом острове

Федор Иванович имел прозвище Американец и репутацию самого отчаянного авантюриста своего времени. Репродукция картины Филиппа Рейхеля, 1846 г.

Продолжение. Часть 1. Часть 2.

Все мы заочно знакомы с этим удивительным человеком со школьной скамьи. Такой персонаж - отчаянный искатель приключений, бретер, виртуозный стрелок и фехтовальщик, герой в войне и задира в мире, гениальный карточный игрок и прочее-прочее... - находка для любого писателя.

Какой типаж!

Именно о нем сказано в бессмертном «Горе от ума»:

Ночной разбойник,

дуэлист,

В Камчатку сослан был,

вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист...

В описании легко угадывался знаменитейший авантюрист XIX века граф Федор Иванович Толстой-Американец, двоюродный дядя того самого Льва Николаевича, который воплотил и обессмертил дядюшку в образе Долохова в «Войне и мире». Пушкин тоже не отстал - нарисовал Американца сразу и в «Евгении Онегине» (Зарецкий - «некогда буян, картежной шайки атаман»), и в «Выстреле» (Сильвио). Не остались в долгу Вяземский, Тургенев, Гоголь, Герцен и... легендарный адмирал Иван Федорович Крузенштерн. Правда, в последнем случае это была уже не литература, а отчет о первой русской кругосветке. К тому же значительная часть истории осталась за полями...

Но факт остается фактом - именно Крузенштерн приказал превратить графа Толстого в Робинзона...

Благовоспитанная особа

Феденька Толстой по молодости часто выделывал разные кульбиты - стрелялся направо и налево, устраивал суточные загулы, даже воздушный шар угонял... Немудрено, что однажды он встрял по-крупному, заколов на дуэли целого полковника своего же Преображенского полка. Скандал на всю столицу и как минимум разжалование и ссылка. Однако родственники вовремя подсуетились и отослали буйную головушку куда подальше, пока все не утихнет.Так граф оказался в экипаже первой русской кругосветной экспедиции на «Неве» и «Надежде». Причем и здесь не обошлось без шулерства - он тайно заменил своего родственника-однофамильца, входящего в посольскую свиту графа Резанова (того самого - «из «Юноны и Авось» - мир все-таки удивительно тесен!).

Официально Толстого выписали в судовую роль как «молодую благовоспитанную особу, кавалер посольства». Реальности здесь соответствовало только одно слово - «молодой».

Корабли «Надежда» и «Нева» первой русской кругосветной экспедиции у берегов Северной Америки. Репродукция картины Евгения Войшвилло, 1981 г.

Проказник с обезьянкой

Крузенштерн не раз горько пожалел о наличии данной особы на борту. Поскольку дел у Толстого в море не было, он развлекал себя тем, что спаивал и стравливал офицеров. Ну и сам частенько устраивал погромы в нетрезвом виде... Эксцентричная особа все время придумывала эксцентричные поступки, самыми безобидными из которых была покупка орангутана на одном из тропических островов и покрытие всего своего тела татуировками на другом.

Обычно выдержанный и добродушный Иван Федорович начинал краснеть и дергаться, когда ему докладывали об очередной проказе «гостя», которая обычно завершалась арестом.

Под монастырь графа подвели последние выходки. Первая: Толстой напоил до беспамятства корабельного священника и припечатал его бороду к палубе сургучной печатью (пришлось обрить служителя культа). Вторая: надрессировал орангутана так, что тот залил чернилами записки руководителя экспедиции. Пострадали не больше десятка листов, но их пришлось восстанавливать по памяти, а дело это тяжелое.

Карта островов.

Фото: Алексей СТЕФАНОВ. Перейти в Фотобанк КП

Вернулся алеутом...

Именно капли чернил и переполнили чашу терпения. Крузенштерн не просто был в бешенстве. Команда опасалась, что он выбросит Толстого за борт. Так почти и случилось. У берегов Аляски графа высадили на один из островов - Ситху (ныне - остров Баранова). Лисянский, капитан «Невы», писал, что «сколько ему ни случалось видеть необитаемых мест, но оные пустотой и дикостью сравниться с сими не могут».

Тем не менее Толстой не проявил ни малейшего беспокойства: отходящий корабль приветствовал поклоном и улыбкой.

Ходили слухи, что на остров отправилась и злосчастная обезьяна, и одичавший граф с ней чуть ли не сожительствовал, а затем и вообще съел с голодухи. Но это уже анекдот - ни обижать, ни съедать орангутана нужды не было. Голод Толстому не грозил: хулигана изрядно снабдили припасами. А спустя несколько дней он обнаружил, что остров все-таки обитаем. На нем обосновалось племя колошей, которые сначала с опаской встретили татуированного пришельца, но затем приняли в семью. В прямом смысле - граф не только жил и охотился в племени, но и получил в жены симпатичную туземку. Хотел даже забрать ее с собой в Россию, но что-то там не срослось.

Через несколько месяцев слегка похудевшего, но все же бодрого и довольного жизнью Толстого снял с острова корабль Русско-Американской компании и доставил на Камчатку. Откуда сухим путем, занявшим полгода, граф добрался до Петербурга. Там нанес визит Крузенштерну и искренне поблагодарил за возможность «пожить такой веселой жизнью с дикарями».

Толстой надолго стал «гвоздем программы» любого салона, где пугал дам татуировками, а кавалеров - страшными историями о выживании на далеком острове Северной Америки.

С тех пор к Федору Толстому навсегда приклеилось прозвище Американец...

КСТАТИ

Удивительные истории сопровождали Федора Толстого всю жизнь. Ему безумно везло в картах и на дуэлях.

В игре удачу обеспечивали наблюдательность, талант психолога и обыкновенные шулерские уловки («крепко на руку нечист» - это именно про карты).

В бретерстве же помогала безумная смелось и ежедневные упражнения в стрельбе и фехтовании. Его недаром называли «кошмаром двух столиц» - за свою жизнь он дрался на пистолетах и шпагах более сотни раз. Очень многих соперников покалечил, а одиннадцать - убил. Поскольку впоследствии все его дети умирали в младенческом возрасте, Толстой решил, что это небеса взимают плату за каждую отнятую жизнь. С ужасом он вел скорбный подсчет в своем молитвиннике. Когда умерла одиннадцатая дочь Сара, напротив даты ее смерти отец вывел: «Теперь квит...» И действительно, двенадцатый ребенок - Прасковья - дожила до глубокой старости. Отца очень любила, часто просила рассказать ей и внукам о своих приключениях - в том числе и на островах.

До старости дожил и сам Американец. Причем в точности, как описал друг Пушкин: «От бурь укрывшись, наконец, живет как истинный мудрец, капусту садит как Гораций, разводит уток и гусей»...

Но слава его еще долго гремела. Лев Толстой, когда дядя тихо почил, отметил грустно: «Нынче так уж не чудят, жилы слабоваты»...