Аркадий Гайдар
Вспоминая дни своей золотой молодости, безвозвратно исчезнувшей в глубине умчавшихся времен, т.е. восстанавливая в памяти то время, когда на голове моей красовалась сизая фуражка второклассника-реалиста, что было давно, давно и никак не меньше чем 10 лет тому назад, я всегда вспоминаю строгую бороду училищного директора, сухопарую немку, из-за страха перед которой я однажды пешедралом убежал верст за 100 от дома и много других всяких приятных вещей вспоминаю.
Но самые трогательные чувства возбуждают во мне не эти приятные воспоминания, а белокурая головка Ниночки, гимназисточки в беленьком фартучке, к которой я воспылал на 13 году, если и не небесной, то во всяком случае и не земной любовью. И часто гуляя с ней по лугам, за городскими огородами, подальше от всевидящего ока классных надзирателей, родителей, а также первоклассников, которые, как известно, отчаянные фискалы я говорил ей возвышенным голосом:
- Я люблю вас, Ниночка, за то что вы такая необыкновенная и поэтичная.
И она отвечала, краснея:
- И вовсе даже ничего подобного.
И за таким приятным времяпрепровождением дни летели и незаметно, и счастливо, и только обильно посыпавшиеся в бальник двойки несколько омрачали сие замечательное время, от которого сейчас остались только одни смутные воспоминания да чуть заметные буквы Н и А, в некую героическую минуту наколотые булавкой на левой руке.
И еще помнится мне, как однажды она принесла мне альбом и попросила написать на память стихотворение. И как я три ночи подряд сидел, подбирая рифму к концу фразы «мое сокровище», но никакой другой, кроме как «чудовище», рифма не подвертывалась, а последняя никак не годилась для моего нежного стиха. Так и не написал. А через несколько дней она принесла мне опять альбом и сказала ехидно:
- А Володя Нестеров мне написал.
У меня потемнело в глазах, так как Володя Нестеров был ни кто иной,как мой бывший задушевный товарищ, но с прошлой недели - мой злейший враг. ибо это он, а ни кто иной подарил Ниночке на ученическом вечере хризантему, спертую из домашнего горшка, за что получил от неё благодарно ласковый взгляд, а от матери розги.
Я перевернул страницу там было:
«Пишу тебе всего три слова:
Учись, трудись и будь здорова».
Дух облегчения вырвался из моей груди. Автором этого замечательного стихотворения ни в коем случае не мог быть писавший его, так как оно было в тридцати трех альбомах, попадавшихся мне в разные сроки, ранее, не включая сюда и альбом моей прабабушки, где оно было написано ей в дни ее молодости то есть значит никак не меньше чем лет сто тому назад. Я криво усмехнулся и сказал:
- Это же не его собственное. И кроме того очень глупое.
Она обидно посмотрела на меня и ответила:
- Вы сами глупы. Ну и что ж что не свое, а вы, вон, никакого написать не смогли.
- И не буду, — ответил я гордо.
- И не больно надо.
И расстались мы с той роковой минуты, и оба порешили, что «между нами все будет кончено».
Это было давно, давно, теперь я не скажу, чтобы я очень уж был стар, но нельзя сказать что и особенно молод ибо уже 2 года как мне за второй десяток перевалило. Но, после прошедших бурь, после нескольких лет за которые всё-таки изменилось и перевернулась, я решил было, что и люди теперь не те, и времена не те, и искренно думал, что теперешнему комсомольцу и комсомолке непонятными и глупыми кажутся альбомные излияния и прочее романтическая белиберда, и в этой уверенности я вероятно и прожил бы до конца своих дней, если бы один услужливый паренек не принес мне недавно несколько альбомов пермских совпартшкольцев и комсомольцев.
Прочитайте, сказал он мне и скажите - то это или не то, что было в ваше дореволюционное время.
- Конечно, не то,- ответил я, снисходительно улыбаясь и радостно посмотрел на переплет советского альбома, усеянный звездами и на вытесненный золотом девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».
- Это только снаружи, – усмехнувшись, вставил паренек, — а вы почитайте-ка, тогда и говорите.
Я раскрыл первую страницу и ахнул, это было слишком и чересчур уж то самое и как раз то, что я видел в альбоме своей прабабушки.
«Промчится на веки счастливое время
И горестной жизни настанет пора
И скоро работы тяжелое бремя
Свалится на плечи гора.»
Ну и ну, подумал я, ну и совпартшкола, дай, думаю, посмотрю комсомольский, может, там лучше что. Там, действительно было нечто более соответствующее духу времени.
«Ты любила по пяти,
Я же по пятнадцати,
Ты любила целоваться
Раз по девятнадцати».
Открываю страницу следующего альбома и нахожу там ослиное пожелание:
«Пишу тебе всего пять слов:
Учись, трудись и люби ослов»
Аллах всемогущий, подумал я, да ведь это почти что копия ВУолодькиного стихотворения, да неужели вся революция отразилась на написавшем его только в том, что он изменил два последних слова да и то в сторону испохабливания и без того затасканных строчек.
Пересмотрев все стихи, я дошел до корки и с ужасом увидел, что даже мельчайшая детали альбомной этики не позабыты: в самом низу, в самом углу мелкими буквами значилось:
«Кто любит больше меня, тот пусть пишет дальше меня».
Паренек торжествующе посмотрел на меня.
Ну, как, — спросил он. – Крепко?
Крепко, крепко, согласился я - действительно дальше ни писать, ни читать некуда.
Милые товарищи, совпартшкольцы и комсомольцы, я бывал у вас на вечерах, которые так не похожи на прежние чинные ученические вечеринки.
Я бывал на ваших собраниях, когда четкими горячими словами вы искренне говорили о необходимости строить новый быт.
И я заглянул случайно в несколько наугад взятых альбомов. Почему же такая разница и такой несоответствие между красивыми фразами о перестройке быта и затхлыми затасканными строчками специфических «альбомных стихов», переходящих без изменения из поколения в поколение.
ГАЙДАР
Газета «Звезда» (г. Пермь), 13 февраля 1926 г.