Как Эдуард Багрицкий написал «Смерть пионерки» - «религиозную поэму», основанную на реальной истории

Исполнилось 130 лет со дня рождения знаменитого советского поэта Эдуарда Багрицкого

Фото: ТАСС.

Валентин Катаев и Константин Паустовский, не сговариваясь, называли Эдуарда Багрицкого «птицеловом» (первый вывел его под этим псевдонимом в «Алмазном моем венце», второй так назвал главу о нем в «Повести о жизни»). Смысл был самым буквальным: Багрицкий в больших количествах ловил птиц и держал их в клетках. И писал: «Любовь к соловьям – специальность моя». И вспоминал: «Крепче Майн-Рида любил я Брэма! Руки мои дрожали от страсти, когда наугад раскрывал я книгу… И на меня со страниц летели птицы, подобные странным буквам, саблям и трубам…»

Паустовский рассказывал: « Я был однажды у него на Степовой улице [в Одессе] и помню сплошной треск, щебет, свист и чириканье в клетках, повешенных высоко под потолком. Брызги воды летели на головы из клеток, где птицы мылись в цинковых мисках, трепеща крыльями. (...) Он покупал их на окраинных базарах, ловил в степи за Фонтаном, выменивал на соль и табак. У него были паутинные сети для ловли птиц и разнообразные дудочки и манки. (...) Выбрав гладкое место, похожее на маленький ток, он рассыпал по нему пшено или крошки хлеба, растягивал над током на высоких колышках сеть, маскировал ее травой (бурьяном и цветами), пускал на ток какого-нибудь ручного предателя – щегла или чижа, привязанного леской за лапку к колышку, и прятался вблизи. Предатель прыгал на току, клевал зерна, щебетал, обманывал вольных птиц, и они бесстрашно слетали на ток. Тогда птицелов, неподвижно лежавший за укрытием, дергал за бечевку, сеть падала и накрывала несчастных птах...»

Но в конце концов, как вспоминал еще один его друг, Лев Славин, он пленников выпустил. «Потому, что любил птиц и чтобы осчастливить их, хотя ему, конечно, было жалко расставаться с ними. Птицы улетали не сразу, они цепенели на секунду – их охватывал какой-то шок радости – и вдруг, что-то прощебетав, исчезали. «А что они щебечут, Эдуард Георгиевич? – осведомился мой спутник. - Они, наверно, поют вам благодарственные гимны?» – «Они кроют меня по матери», – мрачно сказал Багрицкий».

И все-таки, приехав из Одессы в Москву, Багрицкий мечтал о том, как разбогатеет, накупит птиц на рынке на Трубной площади, и целых 500 рублей потратит на корм - конопляное семя и муравьиные яйца. «Их, по словам Багрицкого, надо было хранить очень умело, в определенной температуре. Иначе в один прекрасный день все эти яйца могут превратиться в рыжих злых муравьев. Они разбегутся и за полчаса вынесут из дома до последней крупинки весь сахарный песок»...

Его и самого все время сравнивали с птицей - то хищной, то «сильной и благородной», то «большой и нахохлившейся», несчастной. В Москве он прославился на всю страну, но было понятно, что северный климат ему не подходит - и как поэту, и просто как тяжело больному человеку. У него была астма; это сейчас люди редко от нее умирают, а в 30-е она была очень опасной штукой. «Его бронхам не хватало черноморской соли. В Москве он задыхался все сильнее» - замечал Паустовский (в Кунцево, где Багрицкий в конце концов поселился, окна его комнаты выходили на болото). Ему помогали средства, которые ныне считаются варварскими, вроде астматола - курительной смеси из ядовитых трав и натриевой селитры. Но помогали не сильно.

* * *

Багрицкий родился 3 ноября (по новому стилю) 1895 года в еврейской семье. Не особо религиозной, что видно уже по имени, которое дали младенцу - вовсе не традиционному иудейскому. Мать увлекалась популярными романами, - видимо, поэтому назвала сына не Соломоном или Исааком, а в честь какого-то благородного героя дамской книжки. (Кстати, много десятилетий спустя именно в честь Багрицкого получит свое имя Эдуард Лимонов).

В общем-то, и псевдоним Багрицкий - романтический, книжный (скорее всего, он образован от слова «багрянец»; настоящая же его фамилия была Дзюбан). Совсем юному Катаеву этот псевдоним показался безвкусным и провинциальным, но стихи Багрицкого его очаровали. «Нам с башен рыдали церковные звоны, для нас подымали узорчатый флаг, а мы заряжали, смеясь, мушкетоны и воздух чертили ударами шпаг...» Потом Катаев поймет, что эти сочинения семнадцатилетнего Эдуарда были подражанием раннему Гумилеву - но ведь талантливым подражанием.

Во время Гражданской войны он пошел в армию, потом работал в ЮгРОСТА (Южном бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства). Занимался агитацией и пропагандой. Жил в нищете; вспоминали, что вместо кровати в его комнате на полу была охапка сена. К тому моменту он женился и стал отцом маленького сына; все ценные вещи продавались или обменивались на еду. В какой-то момент продали стекла из старинного шкафа. Когда он нехотя, по настоянию Катаева, перебирался в Москву, жена проводила его словами: «Там будешь зарабатывать».

И, к собственному изумлению, он действительно вскоре начал зарабатывать. Его революционная романтика оказалась в столице нарасхват, его печатали и платили очень приличные гонорары, в 1928 году вышел сборник... Катаев вспоминал: «Я и глазом не успел моргнуть, как имя птицелова громко прозвучало на московском Парнасе. Молва о нем покатилась широкой волной. И моя слабенькая известность сразу же померкла рядом со славой птицелова».

Сначала Багрицкий жил у Паустовского, потом перебрался в Кунцево, которое даже не входило в состав Москвы. Принимал там гостей-поэтов. Однажды, катаясь на лодках, прочитал им начало «Думы про Опанаса». Георгий Мунблит вспоминал: «Когда Багрицкий кончил читать, никто не проронил ни слова. (...) Что мне было говорить? Ведь я впервые так близко, совсем рядом с собой, увидел Поэзию, а об этом простыми словами не скажешь».

* * *

В Кунцево он написал, может быть, не лучшее, но, безусловно, самое знаменитое свое стихотворение - «Смерть пионерки» (его включили в школьную программу, и целые поколения заучивали его наизусть). Даже трудно с ходу поверить, но оно основано на реальных событиях, которые Багрицкого потрясли. Пионерка Валентина Дыко была дочкой его кунцевских квартирных хозяев, и она скончалась 26 ноября 1931 года от скарлатины (как и астма, она тогда, в отсутствие современных лекарств, была смертельно опасной болезнью). «Перед смертью к ней пришла мать и принесла ей крест. Однако, умирая, Валя подняла руку и отдала салют... Этот случай мучил меня два года. И вот я написал «Смерть пионерки» в виде сказки» - вспоминал Багрицкий. Поразительно, но очень похожий случай он наблюдал и за два года до этого, во время путешествия по нынешней Архангельской области: остановился в доме, где умирала девочка по имени Вера, и слышал, как мать уговаривала ее поцеловать икону, а девочка отказывалась.

Литературоведы давно заметили сходство «Смерти пионерки» с другими произведениями. Во-первых, с шуточным стихотворением обэриута Николая Олейникова «Карась» («Жареная рыбка, дорогой карась, где ж ваша улыбка, что была вчерась?») Ведь правда напоминает «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»... Долго считалось, что Олейников сочинил пародию на «Смерть пионерки», но потом оказалось, что «Карась» был написан раньше.

А во-вторых и в главных, «Смерть пионерки» - по сути религиозная поэма. Литературовед Елена Михайлик писала: «Девочка, которой в бреду видится гроза, пионерский сбор и гром с неба, напоминающий ей о принесенной клятве («Валя, будь готова»), приходит в себя на минуту, вкладывает последнее свое усилие в то, чтобы оттолкнуть крест, — и умирает. (...) Жанр, по крайней мере в 1920—1930-е годы, был еще достаточно узнаваем — это житие. Благочестивой девице предлагают жизнь ценой отречения от веры, но она, укрепленная небесным видением, отвергает вражьи козни и умирает в истине, становясь частью воинства небесного. Одна из ранних версий поэмы заканчивалась словом «благодать».

Вот только вера у Багрицкого, конечно, новая.

* * *

Последние годы Багрицкий провел в центре Москвы, в хорошей квартире, в статусе одного из самых популярных поэтов страны. Птиц сменили аквариумные рыбки (был, правда, еще попугай с чудовищным характером - все время орал и норовил разодрать все в зоне видимости, его с трудом удалось кому-то сплавить). Эдуард Георгиевич стал серьезным аквариумистом, а молодому поэту Евгению Долматовскому, который пришел почитать ему свои стихи, сказал: «В Одессе у меня комната была полна птиц. Голосистая компания. Они запросто могли освистать плохие стихи. А рыбки – это тот народ, который безмолвствует. Так что их бояться не надо. Да и меня тоже». (Молодые поэты ходили к нему толпами, и он внимательно вчитывался в их стихи).

Возможно, если бы он не умер до начала Большого террора, был бы репрессирован. По крайней мере, его одесские друзья через несколько лет были арестованы, и на допросах их с особенным пристрастием расспрашивали о том, как Багрицкий им рассказывал про «Письмо съезду», где Ленин критиковал Сталина. Да и вдова поэта, Лидия Густавовна Суок-Багрицкая, была репрессирована в 1937-м, провела в заключении 19 лет.

Но, скорее всего, когда Багрицкий писал «Смерть пионерки», уже понимал, что ему самому осталось жить недолго. Виктор Шкловский писал о нем: «Голова поседела рано, потому что смерть сидела напротив, за письменным столом и считала оставшиеся строчки». 16 февраля 1934 года Эдуард Багрицкий умер от астматического воспаления легких. Ему было 38 лет.