«Как мало осталось от этой дивной картины! Краски изменились чудовищно...»: Почему Куинджи мечтал переделать «Лунную ночь на Днепре» и ушел от славы в 40 лет

Художник Архип Куинджи в 1870-х гг.

«Коренастая, крепкая фигура, развалистая походка, грудь вперед, голова Зевса Олимпийского: длинные, слегка вьющиеся волосы и пышная борода, орлиный нос, уверенность и твердость во взоре. Много национального, греческого. Приходил, твердо садился и протягивал руку за папиросой, так как своих папирос никогда не имел, считая табак излишней прихотью. Угостит кто папироской – ладно, покурит, а то и так обойдется, особой потребности в табаке у него не было. Говорил, с трудом подыскивая выражения, как будто не совсем хорошо владел русским языком. Из тона речи видно было, что у него за словом дело не постоит: что скажет Архип Иванович, то и сделает. И оно в действительности так и было. Жизнь Куинджи – это сплошная борьба за намеченный им план, за выполнение его цели. И везде он выходил победителем благодаря силе своего характера и огромному дарованию. Из беднейшего пастушка гусей в Мариуполе стал европейским художником, профессором Академии художеств, нажил огромное состояние и везде играл одну из передовых ролей...»

Так вспоминал Архипа Куинджи художник-передвижник Яков Минченков. Он известен сейчас в основном мемуарами о передвижниках, а как живописца Куинджи его, конечно, затмил. Да и многих передвижников тоже: он в какой-то момент добился оглушительной славы, которая далеко не всем из них снилась. (Он состоял в товариществе несколько лет, но вышел из него после того, как один мнимый товарищ, - завистливый художник Клодт, по сравнению с Куинджи откровенный неудачник - написал о нем злобную анонимную статью в одну из газет. Впрочем, никакие товарищества ему не были нужны: как говорил об Архипе Ивановиче Крамской, «для меня давно вещь решенная, что все выходящие из ряда вон люди несоциальны. Обыкновенные смертные нуждаются друг в друге, а не силачи».

Портрет Куинджи работы В. Васнецова, 1869 г.

ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛУЧШЕ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ

А изначально он действительно был пастушком из города Мариуполя, из семьи бедного грека-сапожника. Мы сейчас даже не очень понимаем, когда он родился: сохранились три его паспорта, все настоящие, в одном год рождения - 1841-й, во втором - 1842-й, в третьем - 1843-й. В детстве Архип учился мало и неохотно, зато очень любил рисовать, и в 14 лет (примем все-таки за год его рождения 1841-й) отправился в Феодосию к прославленному Айвазовскому. Хотел стать его учеником, но тому ученики были не нужны. И Архип несколько лет зарабатывал на жизнь ретушированием в разных фотоателье (так, кстати, зарабатывали в юности и Крамской, и Васнецов). Потом он поехал в Петербург и долго, с приключениями пробивался в в Академию художеств. В 29 лет он написал первую из картин, считающихся ныне его шедеврами - «Осеннюю распутицу», вроде бы безрадостное, но вовсе не безысходное изображение дороги в степи. Это было очень здорово, и отчего-то выглядело не уныло, а завораживающе, как и другие полотна Куинджи с изображениями осени, плохой погоды и ее последствий - «Забытая деревня» и «Чумацкий тракт в Мариуполе».

Но все-таки с хорошей погодой ему везло больше. «Украинская ночь», изумительная картина «После дождя», на которой закрывающая небо туча уходит перед лучами солнца, сияющая «Березовая роща» стали сенсациями. Ошеломленный Шишкин говорил про «Рощу»: «Это не картина, а с нее картину можно писать…» Михаил Нестеров вспоминал про «Украинскую ночь»: перед нею «была все время густая толпа совершенно пораженных и восхищенных ею зрителей... Совершенно я растерялся, был восхищен до истомы, до какого-то забвения всего живущего».

А. Куинджи, «После дождя»

А главный триумф был впереди. Это тоже была украинская ночь (прозрачно небо, звезды блещут. Своей дремоты превозмочь не хочет воздух…) Куинджи охотно приглашал знакомых - Крамского, Менделеева, Тургенева, посмотреть, как идет работа над «Лунной ночью на Днепре», и они были в восторге. Особенно Тургенев, рекламировавший Куинджи и его новый шедевр направо и налево. Его рассказы на одном суаре услышал великий князь Константин Константинович (впоследствии - очень известный поэт и переводчик, публиковавшийся под инициалами К.Р.), при первой возможности отправился в мастерскую Куинджи лично знакомиться с полотном, - и остолбенел. «Захватывает дух, не можешь оторваться от ослепляющей, волшебной картины, душа тоскует...» Куинджи не понял, что перед ним великий князь, думал, просто какой-то молодой офицер; когда гость осведомился о цене полотна, сказал: «Да зачем вам? Ведь все равно не купите: она дорогая». Гость продолжал настаивать, и Куинджи озвучил сумасшедшую цифру в 5000 рублей. Что ж, Константин Константинович мог себе позволить.

А. Куинджи, «Берёзовая роща»

«СКАЖУТ: БЫЛ КУИНДЖИ И НЕ СТАЛО КУИНДЖИ!»

Куинджи вскоре устроил выставку одной картины, «Лунной ночи на Днепре», в затемненном помещении, при свете электрической лампы (ее тогда называли «свет Яблочкова»), и это была сенсация. Как писал Минченков, «выставочный зал не вмещал публики, образовалась очередь, и экипажи посетителей тянулись по всей Морской улице. Даже художники терялись, не понимая, как у него была написана луна и блеск по воде. Казалось всем, что луна светила своим настоящим светом». Подозревали, что картина написана на стекле, и еще один «свет Яблочкова» установлен за нею.

Печально другое: К.Р. потом не мог расстаться с картиной, взял «Лунную ночь на Днепре» в долгое путешествие по морю, и морской воздух плохо повлиял на краски. (Там были примешаны битум, истолченные малахит, лазурит, киноварь, вивианит, металлическая пудра - Куинджи химичил над картиной вместе с Менделеевым). Впрочем, ее печальная судьба была не уникальна. Нестеров в отчаянии писал про «Украинскую ночь», которая вроде бы по морям не плавала: «что это было за волшебное зрелище и как мало от этой дивной картины осталось сейчас! Краски изменились чудовищно». Вспоминали, что Куинджи и сам потом очень раскаивался в своих экспериментах и винил себя за то, что «употреблял по неопытности дурные краски, которые от времени потухли, подверглись химической реакции. По его словам, теперь он написал бы все иначе».

А. Куинджи, «Лунная ночь на Днепре»

А вскоре после того, как Куинджи предъявил публике «Лунную ночь на Днепре», он перестал выставляться вообще. Ему было всего сорок лет, он был в зените популярности, и просто ушел, замолчал. Минченкову объяснял: «Художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть. А как только голос спадет - надо уходить, не показываться, чтоб не осмеяли. Вот я стал Архипом Ивановичем, всем известным, ну, это хорошо, а потом увидел, что больше так не сумею сделать, что голос стал как будто спадать. Ну, вот и скажут: был Куинджи и не стало Куинджи! Так вот я же не хочу так, а чтобы навсегда остался один Куинджи».

А. Куинджи, «Море. Крым»

При этом он преподавал в Академии художеств, помогал молодым художникам. Зарабатывал деньги (выросший в нищете, знал им цену): покупал доходные дома и с прибылью сдавал квартиры. И работать не переставал. «Я всегда буду писать. Ведь я же художник, без этого нельзя. Я могу думать только с кистью в руке, и куда же я дену то, что стоит передо мной в воображении? Куда я от него уйду? Оно же мне не даст жить и спать, пока не изложу его на холсте. А что показал свою работу, так это меня бес попутал...»

А. Куинджи, «Красный закат»

Он создал множество замечательных картин (да взять хоть серию ошеломительных «Закатов»). Но здоровье его подводило. Нестеров вспоминал, что на его выставке 1907 года Куинджи убеждал покупочную комиссию, что «Святую Русь» необходимо приобрести для Музея Александра III - и «горячился, волновался. Он не умел говорить спокойно, в особенности дорого обходились ему такие споры, где бы они ни были, - в заседаниях ли Академии, на выставках ли, - все равно. Вот и теперь, на моей выставке, его горячность не прошла ему даром: у него хлынула кровь горлом и носом, ему сделалось дурно. Сердце уже было плохо...» А в 1910 году в Крыму он заболел воспалением легких, и думали, что он быстро поправится, - но именно больное сердце не оставило на это шансов.