Гитана Леонтенко и Алексей Баталов: любовь — это когда, однажды потеряв, продолжают искать, пока снова не найдут
Гитана Аркадьевна тихо ушла ранним январским утром
Фото: Анастасия ПЛЕШАКОВА. Перейти в Фотобанк КП
5 февраля стало известно о смерти Гитаны Леонтенко. Я видел её (в первый и последний раз) 40 лет назад, в начале 1986 года. Я только устроился в популярную молодёжную газету и мы с моим другом (который, собственно, и рекомендовал меня) делали материал, посвящённый какой-то дате. Фактически это были заметки о цыганской субкультуре.
Родичи угрожали расправой
Помимо прочего, мы записывали интервью с исполнительницей цыганских песен Валентиной Пономарёвой, у которой как раз вышел первый сольный альбом. Встречались в фойе какого-то из т.н. «творческих домов», то ли в Доме Кино, то ли в Доме Архитектора. Мой тёзка беседовал с Валентной Дмитриевной (хотя интервью и было опубликовано под моей фамилией), а я как раз записал разговор с Гитаной Аркадьевной, знаменитой гротеск-наездницей. Мне, начинающему репортёру комсомольского издания наши визави казались почти что пожилыми (ну, на четверть века старше, предпенсионного возраста – в СССР женщины уходили на пенсию 55). Но при этом обе были, бесспорно, по-женски привлекательны. «Контент», темперамент + харизма, то самое «обаяние старших», которого нынешний публичный мир почти лишён.
Леонтенко со смехом рассказала нам не совсем весёлую историю. Что когда она зароманилась с будущим мужем, её родичи угрожали расправой и ей, и возлюбленному. Никаких «ынтэрнэтов» тогда и в помине не было, и я не ведал, что речь об Алексее Баталове, хотя собеседница общалась со мной в презумпции того, что собеседник в курсе (тогда вышел фильм «Зонтик для новобрачных», одна из последних актёрских работ Алексея Владимировича).
Кстати, её тогдашний рассказ – в чистом виде сюжет для фильма, и очень по-цыгански: любовь как вызов табору, риск не только для чувств, но и для жизни.
Никаких сплетен в реальном времени, бесконечных «инсайдов» —только личная исповедь, которая воспринимается как единичная судьба, а не как очередной инфоповод про «роман актёра с наездницей».
«Хочу быть наездницей»
И ещё я обратил внимание, что Гитана как бы открещивалась от своего цыганского происхождения. Мне запомнилось, что Леонтенко говорила, что мать её была испанка, но относительно недавно прочитал её воспоминания, где она уточнила:
«В цирке ходили слухи, что мой отец не Леонтенко, а какой-то итальянец, который попал в лагеря… Моя мама, которую, кстати, тоже звали Гитаной, была удивительным человеком! Все, что было до того, как она оказалась в цирке, она помнила смутно и не любила об этом рассказывать. Похоже, она попала в цыганскую семью на границе с Молдавией. Я думаю, это связано с революцией, когда разлучались семьи, дети терялись. Если внимательно на маму посмотреть, видно, что, скорее всего, она итальянка или француженка. Какое-то время мама действительно находилась с цыганами, совсем маленькой попала в Москву, увидела цирковую афишу и сказала: «Я хочу быть наездницей!». К 18 годам мама стала звездой манежа.
За потрясающую внешность — иссиня-черные волосы, огромные глаза, точёную фигуру — она получила красивый псевдоним Ночка. Работая в цирке, вышла замуж за воздушного гимнаста Аркадия Леонтенко и взяла его фамилию. Мама боялась своего прошлого, никогда не говорила, кто она, откуда. Может, это связано с дворянскими корнями? Тогда в цирке прятались многие люди, чья родословная могла привлечь внимание органов».
У всякого мифа есть пролог, и в приличной русской биографии он обязательно устроен так, чтобы ничего нельзя было проверить. В случае Гитаны всё сделано безупречно: начинается всё с матери, которую зовут тем же именем, что и дочь, — будто человек повторён, как номер на манеже.
Получается очень кинематографичная линия судьбы, почти готовый сценарий: женщина, которая внешне воплощает все штампы о «цыганке» — иссиня-чёрные волосы, огромные глаза, манеж, — и при этом всю жизнь уходит от цыганской идентичности, как от клейма.
Ощущение, что молодая Гитана «открещивалась» от цыганства, отлично стыкуется с её собственными словами о матери: расплывчатое прошлое, «какойто итальянец» вместо отца, «скорее француженка» вместо чёткой родословной, ребёнок, который «попал в цыганскую семью» и потом оказался в цирке. То есть цыганское в этой биографии — не как гордость, а как приют, временное пристанище после катастрофы (революции, распада семей), которое даёт профессию и сценический псевдоним, но не даёт безопасного происхождения.
Фраза «мама боялась своего прошлого» и гипотеза о дворянских корнях очень советские: в 30–50-е любая нестандартная биография — повод для страха. Цирк как укрытие для «лишних людей» — бывших дворян, «национально сомнительных», детей без документов — это целый пласт подпольной социальной истории СССР. И на этом фоне вполне понятно, почему уже взрослая Гитана так тщательно «корректировала» своё происхождение: в официозной культуре «цыганский» образ был желателен лишь как фольклорный номер, а реальное цыганское происхождение — это и стигма, и потенциальная уязвимость.
Личная ремарка собеседницы из 1986-го, тогда для меня просто странность, спустя годы превращается в ключ к чтению её мемуаров: человек, чья профессия — играть с идентичностью на манеже, в жизни всю дорогу пытается от одной из своих идентичностей спрятаться.
Алексей Баталов с женой Гитаной и Федерико Феллини. Фото: Архив семьи Баталова
«В жизни на меня не часто обращали внимание»
Что касается романа с Баталовым. Гитана Леонтенко в воспоминаниях раскрывает себя с такой обезоруживающей честностью — и это делает её рассказ не просто автобиографическим фрагментом, а настоящим портретом эпохи, где сценический образ мог перевернуть личную судьбу.
Ключевой момент — контраст «в жизни» и «на манеже». «В жизни на меня не часто обращали внимание» — фраза, которая звучит почти как самоуничижение, но на самом деле она подчёркивает силу циркового превращения: косы, цыганский наряд, галоп, джигитовка. Это не просто работа, а алхимия, где скромная женщина становится магнитом для взглядов, включая взгляд Алексея Баталова. 1953 год, Ленинград, манеж — момент, когда театр манежа вторгается в реальность и меняет её навсегда.
Повтор «лошадь идёт почти карьером, а ты выполняешь трюки» (и упоминание уникальных номеров, не повторённых никем) — это гордость профессионала, но без хвастовства. Гротеск-наездница — жанр, где сочетается атлетика, риск и театральность, и её гастроли во Францию с советским цирком подчёркивают статус: не просто артистка, а экспортная гордость. Баталов увидел не повседневную Гитану, а эту сценическую богиню — и, возможно, именно эта «цыганская» экзотика (которую она же потом дистанцировала в разговорах) сыграла роль в их романе.
Всё это стыкуется с интервью 1986-го: уже тогда, в предпенсионном возрасте, она сохраняла ту же харизму, темперамент, обаяние — след манежа не стирается. История с угрозами родни за любовь к «чужому» (Баталову) теперь обретает визуал: манеж как спасение, где цыганская внешность — не проклятие, а триумф. Ушла легенда, но зарисовки — как старые афиши: яркие, рискованные, незабываемые.
Ну и Баталов, за которого она вышла лишь в 1963? Для обоих это брак №2.
Привычка быть рядом
И вот здесь проявляется то, что в нашей культуре обычно маскируется под слово «тихость». Он — не Дон Жуан, не Казанова, а актёр, который всю жизнь будет играть людей лучше себя, и единственное, что он делает по-настоящему, — он возвращается к ней и уже никуда от неё не уходит. Любовь у нас редко выглядит как фейерверк; гораздо чаще это пожизненный караул у постели близкого человека, это долгий брак, где быт, старость, бесконечные очереди, болезнь дочери (Мария Баталова передвигаться может только в инвалидной коляске, при работе на компьютере печатать может только одним пальцем, имеет нарушения речи) и крошечные радости превращают роман в совместную службу.
Алексей Баталов, 1964 год. Фото Валентина Мастюкова /Фотохроника ТАСС/.
Пятьдесят четыре года вместе — это срок, который не укладывается в формат обычной мелодрамы, он относится к области метафизики. За это время меняются генсеки, распадается страна, отменяется будущее — и единственное, что не отменяют, это их привычку быть рядом. Их история хороша именно тем, что в ней нет ничего «кинематографического»: никакой бурной светской хроники, никаких громких скандалов, а только упрямое, почти упряжное чувство, когда люди тянут одну и ту же повозку жизни и почему-то не сдаются. И, пожалуй, главный её урок в том, что любовь — это не когда «нашли друг друга», а когда, однажды потеряв, продолжают искать, пока снова не найдут.
С сегодняшнего дня – эти двое снова вместе. В третий и финальный раз.
Для меня этот эпизод моей профессиональной биографии как маленький памятник сразу трём исчезнувшим вещам: цыганской субкультуре в её старом, цирковом + песенном варианте; советскому миру творческих «фойе», где всё важное решалось в курилках; и тому уважительному дистанционному интересу журналиста к герою, который ещё не превращён в хищный таблоидный взгляд.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ