Юрий Поляков: Дедушка влюбился, но потом об этом горько пожалел
Юрий Поляков
Фото: Евгения ГУСЕВА. Перейти в Фотобанк КП
В эти дни в книжные магазины столицы поступили первые партии нового романа заместителя председателя Союза писателей России, лауреата Государственной премии РФ, классика двух эпох, автора знаменитых «ЧП районного масштаба», «Козленка в молоке» и других бестселлеров. Мы решили узнать у друга «Комсомольской правды», о чем его новое произведение. Автор охотно поделился не только конфиденциальной информацией, но и любезно предоставил нам отрывок из романа.
- …Юрий, когда в прошлый раз вы были у нас в редакции, обещали железно, что скоро покажете нам какую-нибудь главу из нового романа «Дедушка влюбился». Пока он совсем не состарился.
Кстати, дедушке сколько лет вообще-то? Лет 40, наверное, да?
- Да нет, больше дедушке…
- А до какого возраста дедушки влюбляются?
- Я думаю, дедушки до смерти влюбляются.
- А почему вдруг Юрия Полякова и его дедушку потянуло на любовь?
- Ну, так я никогда с этой темой – любовной темой – и не расставался. Даже в «Совдетстве», где герой – мальчишка, школьник, у него есть любовная линия…
- Но там незрелая любовь…
- А какая разница? Еще неизвестно, какая любовь сильнее оказывает влияние на твою жизнь – детская незрелая или уже зрелая.
- Или перезревшая.
- Да, или перезревшая.
- Как вас бросает-то: от школьной любви к пенсионной…
- Вообще-то сначала все шло в соответствии с поступательным движением жизни – от юности к зрелости. Роман про дедушку я начал еще до ковида, а потом как-то неожиданно для самого себя переключился на «Совдетство». И увлекся. Но после четвертой части «Совдетства» решил вернуться к роману про дедушку, чтобы он уже совсем не закис.
И вот довольно быстро его закончил и могу сказать, что как раз сейчас эта книга, еще пахнущая типографской краской, поступила на прилавки магазинов.
- Мы знаем только одно ваше произведение, в котором заявлено, что это – про любовь: «Парижская любовь Кости Гуманкова». Но мы уже изучили вас за 30 лет сотрудничества и знаем ваши хитрости. Вы нас завлекаете заголовком, броской обложкой, красками такими, фабулой, а потом заставляете нас между строк читать. И выходит, что дедушкина любовь не самая главная в вашем повествовании, вы там спрятали что-то другое. Вот колитесь, Юрий…
- Колюсь. Действительно, это одновременно и семейный роман, и производственный. Во-первых, я описываю жизнь нескольких поколений семьи Ригиных, их судьбу и при советской власти, и в перестройку, и уже при капитализме. С другой стороны, главный герой, Всеволод Ригин, работает ведущим на небольшом телеканале, который называется «Арт-канал». И, естественно, раскрываю особенности телевизионного производства, телевизионной кухни. Если кому-то этот самый «Арт-канал» напомнит канал «Культура», то напрасно, мой канал – вымышленный. Хотя автор этого романа некоторое время работал ведущим на канале «Культура». Случались совпадения.
Ну, конечно, как во всех моих вещах, там дана достаточно реалистическая, я бы даже сказал саркастическая картина нашей сегодняшней жизни. События, кстати, романа происходят в октябре 2021 года. Там много сатиры, много таких узнаваемых конфликтов нашего времени. И очень подробно и достаточно сатирически описана вообще изнанка телевидения, как это все вообще делается и что там за люди работают, и вообще, насколько иногда то, что они говорят, не соответствует тому, что они думают на самом деле.
- Это-то понятно. А вот про любовь – не пора ли дедушке уже угомониться в этой сфере?
- Ну, слушайте, нынче дедушки совсем не такие, как лет 30 назад. Жизненная активность людей, благодаря медицине, различным препаратам, заметно удлинилась. В том числе, и активность во влечении к противоположному полу. Ну, мы рассматриваем только традиционные формы.
- Да, конечно, мы другие не рассматриваем.
- Да. И мой герой себя называет в шутку полупенсом.
- Полупенсом? А это еще это такое?
- Сейчас объясню. По старым советским законам он уже пенсионер, а по новым, буржуинским, он еще не пенсионер, ему только исполнилось 60.
- Недопенс, в общем…
- В этом возрасте мужчины сейчас довольно увлекающиеся, попадаются из них очень даже ретивые экземпляры. Не все, конечно, но попадаются. Вот мой герой он из таких увлекающихся. И там параллельно разворачивается его такая личная жизнь вне семьи, что я, конечно, как автор, осуждаю…
- Правильно. И мы, как ваши читатели, тоже осуждаем…
- Да, я осуждаю, но как реалист, так сказать, вынужден с этим явлением считаться и отражать его.
- Но не бороться?
- Нет, ну и бороться тоже. Пером, конечно. Потому что ничего хорошего, забегая немножко вперед, из этой его любвеобильности не получится.
- И это правильно!
- Но тем не менее, описываются нравы среды, отношения, их мировоззрение этого поколения. Кстати, я начинаю рассказ о герое с того момента, когда он еще только учится в педагогическом институте, причем, по странному стечению обстоятельств, в том же самом педагогическом институте имени Крупской, в котором учился я сам.
И в общем, короче говоря, я чувствую, снова соберу шишек за все, особенно от женщин, которые считают, что, когда я описываю эротические сцены, я нарушаю…
- А у вас много там эротических сцен?
- Ну, достаточно я вам хочу сказать. Но я, конечно, всегда это делаю, не преступая законы литературы, законы морали и т.д. Я учился этому умению у того же Бунина, например. У нас вообще в литературе достаточно сложно с литературной эротикой. Или это уже какое-то непотребство, которое читать неприлично, или это какие-то фигуры умолчания, понимаете, в духе советских фильмов 50-х годов…
- Ладно, вы нам дайте, пожалуйста, такую безобидную эротическую главу, а то неудобно будет.
- Ну, у меня нет таких эпизодов, чтобы супругам было неловко, вы меня путаете с Ерофеевым и Сорокиным.
- Скажите, а вот дедушка в конце концов выживет после всех этих любовных приключений?
- Выживет. Но просто жизнь преподнесет ему очень суровый урок.
- А бабушка его примет обратно?
- А бабушка выкинет в конце такой фортель, что читатель будет несколько минут сидеть с раскрытым ртом.
- Уж не влюбится ли она?
- Ну, я не буду уж выдавать-то все. Зачем же все выдавать?
- А не хотите вы следующую книгу написать про бабушку, которая ведь тоже может влюбиться?
- А посмотрим! Посмотрим. Кстати, роман довольно сложный и объемный - на 500 страниц…И все события происходят в течение одного дня. Они начинаются и заканчиваются 8 октября 2021 года.
- То есть, как понять? И все эротические сцены в один день?
- А зачем человеку дана память? Ведь мы же живем одновременно в реальности и во многих эпизодах своего прошлого. А то, если бы это все происходило в течение одного дня, он бы умер на середине романа.
- Ну ладно, вы нас успокоили. И заинтриговали. То есть, дедушка выжил, и бабушка его простила.
- Нет, нет, там все гораздо сложнее. Не упрощайте. Но для того, чтобы узнать, чем это все закончится, надо прочитать этот роман и все.
- Поняли!
* * *
ВМЕСТО МАШИ
Фрагмент нового романа Юрий Полякова «Дедушка влюбился».
В книжные магазины столицы поступили первые партии нового романа Юрия Полякова
…Я снял джинсы, потянулся в шкаф за брюками, и тут, как нарочно, в гримерку вошла светловолосая девушка: пегий лохматый свитерок (похоже, без лифчика), черные кожаные лосины, модные сапожки, чемоданчик в руке... Где-то мы с ней уже встречались… Но где? К счастью, собираясь на свидание со Славой Отрубинштейн, я надел приличные трусы от Кельвина Кляйна. Смутившись, полунезнакомка застыла в дверях и несколько мгновений с интересом посмотрела на мои волосатые ноги, кривоватые, как у большинства мужчин, не занимавшихся балетом, потом перевела взгляд выше, на лицо, и улыбнулась, явно узнав мою скромную персону.
– Ой, я не хотела… вы переодеваетесь… – Она попятилась, от волнения поправляя голубую маску на лице.
– Н-н-ничего… бывает… – успокоил ее я, прячась за ширму, в точности как у Алексея Константиновича Толстого в стихотворении «Сон Попова»:
«А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
– Простите, простите, – зарделось девушка.
– Ничего страшного. Это телевидение, а тут всякое случается... Вы кого-то ищете, синьорина?
– Вас.
– Меня? – удивился я. – Не ошибаетесь?
- Вас-вас, честно! Я сегодня вместо Маши.
– А что с ней?
– Легла на сохранение.
– Ах, ну да, разумеется! Пора бы уж… С такой интоксикацией вообще из дому выходить нельзя.
Наша постоянная гримерша Маша Колпакова в последние дни, работая, напирала на меня своим большим животом, а я от неловкости задавал глупые вопросы: не тошнит ли от мужа, не шевелится ли плод во чреве...
– Почти нет, весь в папу… – отвечала она. – Этот как пятнадцать лет назад залег на тахту, так и не шелохнется.
Странные все-таки существа женщины: родить от мужчины, которого презираешь, это как заказать себе надгробный памятник из прессованных фекалий. Но ведь рожают, и детишки иной раз хорошие получаются. У Маши это будет второй ребенок.
– Вас как зовут, красавица? – просил я.
– Надя.
– Очень приятно, Наденька. А меня…
– Всеволод Иванович.
– Откуда знаете?
– Ну как же, вас вся страна знает!
– Не преувеличивайте! – самодовольно смутился я, ибо скромность – это всего лишь первая стадия мании величия.– А если серьезно?
– Моя мама училась с вами на одном курсе.
– Что вы говорите! Неужели? Не может быть…
– Честно! Мама всегда радуется, когда вас показывают. «Смотри! Это наш Севка Ригин!» Она с ума сойдет, когда расскажу, что сегодня вас рисовала.
– А как зовут вашу маму? – поинтересовался я, выходя из-за ширмы в элегантных серых брюках.
– Людмила Сергеевна. Помните?
– Как же! Конечно! – бодро соврал я, мысленным взором окидывая наш курс, девичий по преимуществу, как и любой филологический коллектив.
– Странно, что не помните, – вздохнула Надя. – Мама говорит, что вы с ней очень даже дружили, а потом вас из-за хвостов в армию забрали. Верно?
– Верно. У нас вообще был дружный курс. Мы до сих пор иногда встречаемся.
– Давайте лучше начнем, а то не успеем!
– Давайте, – согласился я и сел в кресло. – А чем ваша мама занимается?
– Сначала работала в школе, теперь на заслуженном отдыхе – репетитор. У бывших учителей пенсии сами знаете какие…
– Да, просто безобразие! – кивнул я с гневным равнодушием обеспеченного человека.
Надя, встав позади кресла, некоторое время меня разглядывала с тем строгим вниманием, какое бывает у парикмахеров и гримеров. Они смотрят на твою голову, как архитекторы на жуткую халупу, которую надо бы снести до основания, но нельзя, все-таки памятник культуры, а можно лишь обновить крышу и пристроить пару затейливых башенок. Наши взгляды в зеркале встретились и на мгновение словно срослись, точнее, проникли друг в друга. Я ощутил странное стеснение в висках, она же растерянно улыбнулась и откинула со лба светлую прядь. За полтора года масочного режима, когда пол-лица у людей скрыты, мы, кажется, научились внимательнее смотреть друг другу в глаза, угадывая, прочитывая то, что раньше узнавали из мимики. Но все равно: человек без улыбки, это кактус без цветка.
– Хорошие у вас волосы. Густые. Мой папа – он ваш ровесник, а уже совсем лысый, – сказала она, покачав головой. – Это, наверное, потому что военные все время в фуражках ходят. Голова потеет. Он тоже на пенсии. Теперь автостоянку охраняет.
– А как фамилия вашей мамы?
– Сейчас Писаренко, а до этого она была Кравцовой.
– Ах, ну да, ну, конечно, конечно… – кивнул я, так и не вспомнив однокурсницу Людмилу с такой фамилией. – А вам кой годик?
– Скоро двадцать пять… – по-старушечьи вздохнула гримерша.
Надя повязала мне вокруг шеи капроновый «слюнявчик» и развернула на столешнице кожаную скатку, там, в кармашках, чего только не было: кисточки, щеточки, ножницы, пинцеты, пудреницы, расчески, щетки… Сначала девушка осторожно кусочком поролона нанесла на мою кожу тон, потом взяла самую большую кисть, макнула в пудру цвета какао и обмахнула мое лицо. Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и подумал о том, что было бы страшной глупостью на старости лет насмерть влюбиться в такую вот молодую женщину. «О девочка безрунная моя!» Снова – Эфрос. О чем я думаю, жалкий, озабоченный полупенс! Как не стыдно! Это потому, что Слава не отвечает на звонки, а проклятый «Елды-батыр» делает свое гнусное дело. «Таились семена греха в его крови…» Херасков.
Мы снова встретились с Надей взглядами в зеркале, и она покачала головой, словно догадываясь, о чем я думаю. Какой позор на старости лет!
– У вас сейчас лицо было счастливое, как у спящего ребенка. С вами работать – одно удовольствие… А знаете, мой отец почему-то к вам маму ревнует, когда она перед ящиком охает и кудахчет. Он терпеть не может телевизионных болтунов и балерунов. Особенно балерунов.
– А вы?
– Я? Я телевизор почти не смотрю. Только фигурное катание. Занималась в детстве. Папа, ругался, когда бросила, он мечтал, что я тоже буду плакать на пьедестале под звуки гимна, как Ирина Роднина. Бровки подравняем?
– На ваше усмотрение.
– И знаете, что интересно: к первому мужу он маму почему-то не ревнует и к моему брату, хотя он ему не родной сын, всегда относился очень хорошо. А к вам ревнует. Вот такая загадка! Колитесь – целовались с мамой?
– Погодите, Наденька, погодите, не так быстро! Значит, она Кравцова по первому мужу. А как ее девичья фамилия?
– Парфенова.
– Мила?! – Я аж подскочил в кресле.
– Ну да – Людмила Парфенова.
- Снимите маску!
- Нам нельзя – могут уволить.
- На минуту! Никто не узнает.
- Ладно… Пожалуйста… Вот…
Да, это была дочь Парфеновой: те же губы, тот же подбородок, но вот глаза, видимо, отцовы…
– А что стало с ее первым мужем? Он был, кажется, тренером?
– Заслуженный мастер спорта. Откуда вы знаете?
– О том, что у нее роман с тренером, знал весь курс. Она от него потом ушла?
– Почему ушла? Нет… Валерий Петрович умер от инфаркта, он же был старше мамы почти на двадцать лет и очень переживал, что взрослые дети после развода от него отвернулись. Бровки подчерним?
– Угу… У них, значит, был сын?
– Почему был? Он и есть. Мой, как это… все время путаю… единоутробный брат.
– И сколько же они прожили?
– Андрею было одиннадцать, когда Валерий Петрович умер. Волосы на ушах режем?
– Опять отросли?
– Не переживайте, такое у всех мужчин к старости бывает… Ой, извините!
– За что? Это горькая реальность.
– Мама правду говорит: волосы у вас роскошные даже в таком возрасте! – вздохнула Надя. – Всё назад?
– Да, и если можно, щеткой, а не расческой.
– Конечно! Кудри расческой нельзя. Лакернём для надежности?
– Можно. А сколько сейчас Андрею?
– Тридцать семь.
– Сколько?! – Я задохнулся в сладком и липком аэрозольном облаке.
– Тридцать семь. Что не так?
- Все нормально. А кто Андрей по профессии?
– Военный, артиллерист, пошел по стопам отчима.
– Где служит?
– Сейчас на Донбассе – в командировке.
– Там же стреляют!
– В том-то и дело! Мы все очень переживаем…
– Женат?
– А как же!
– И дети есть?
– Двое, мальчик и девочка, двенадцать и десять лет. Готово, хоть на конкурс красоты вас отправляй! – сказала она, острым концом металлической расчески чуть приподняв залаченную прическу.
– Спасибо! Вы у нас теперь постоянно?
– Не знаю. Как прикажут… Мы же по вызову работаем. У нас договоры с несколькими каналами.
– А-а-а… Очень рад познакомиться. Миле… маме привет!
– Обязательно передам – она просто рухнет! Стойте! – Девушка легкой рукой убрала с моего лба отслоившуюся прядку. – Вот теперь что надо! – и сняла с меня «слюнявчик».
– Как же я теперь без вас, Наденька? Вы фея грима. Маша никогда со мной так долго не возилась.
– Обращайтесь!
«Спокойно, Ригин, без паники! – приказал я себе, выходя из гримерки в коридор. – Так не бывает. Это ерунда какая-то… Чушь собачья!
…Тридцать шесть лет назад Мила Парфенова, в которую я был безнадежно влюблен с первого курса, пригласила меня в Лосинку, в институтское общежитие на день рожденья подруги, учившейся на биофаке. Я со стипендии купил венгерское шампанское «Заря» и торт «Птичье молоко». Комната была как проходной двор: то и дело заглядывали соседи с бутылками и поздравлениями, они весело рассказывали, кто чем занимался на каникулах, я чокался и сам не заметил, как, поплыв, вырубился, а когда очнулся, вокруг никого не обнаружил, все четыре кровати пустовали, хотя совсем недавно на них сидели тесно, точно куры на насесте, студенты – девочки и мальчики. Дверь открылась, и вошла Мила в длинном тонком халате, явно привозном, рельефно облепившем влажное тело: женский душ был конце коридора.
– Проснулся? – спросила она, одной рукой поворачивая в скважине ключ, а другой выключая свет, оставив гореть лишь ночник на тумбочке.
– Ага… А где все?
– Разошлись по интересам. Назюзюкались – жуть в полосочку.
– Сколько времени?
– Час ночи. Мамочке не надо позвонить?
– Вот еще!
– Ого, ты, значит, у нас самостояк?
Это было модное в ту пору словечко, означавшее среди прочего полную независимость от «предков».
– Конечно!
– Посмотрим.
Мила лениво развязала пояс и рывком распахнула халат… Да-а-а, прозвище «Парфенонова» она получила не зря: казалось, я сплю и вижу музей с античными статуями. «В греческом зале, в греческом зале!» Была тогда такая смешная юмореска. Передо мной стояло изваяние, сходство с мраморной богиней усугублялось интимной подробностью: там, где полагалась тайная девичья поросль, белело выбритое лоно с точечками едва проклюнувшихся волосков…
– У нас в команде все девчонки так делают… – поняв мой взгляд, объяснила она. – На тренировках потеешь, как лошадь. А ты чего лежишь? Я, что ли, тебя буду раздевать?
– Да, да, сейчас… – Ошибочными движениями я начал, суетясь, расстегивать неподдающиеся пуговицы.
– И сразу учти, Ригин: не в меня! Опасные дни. Пилотируй! Понял?
– Понял, не беспокойся, все под контролем, - кивнул я с видом мастера высшего пилотажа, и, конечно же, обмишурился…