«Миша Козаков висел на мне, как гиря, чтобы я сыграла эту тетку в «Покровских воротах»: Софья Пилявская ужасно не хотела играть Алису Витальевну

Для подавляющего большинства людей Софья Пилявская сегодня - Алиса Витальевна из «Покровских ворот»

Фото: кадр из фильма.

Автобиография Софьи Пилявской называется «Грустная книга». Иначе и не скажешь: дожив до 88 лет, Софья Станиславовна похоронила большинство любимых людей. Наставников и старших друзей, включая великих мхатовцев - Владимира Немировича-Данченко, Ольгу Книппер-Чехову, Ивана Москвина, Николая Хмелева, а еще - Михаила и Елену Булгаковых. Отца, которого арестовали в годы репрессий и о котором годами не было никаких сведений. Брата, погибшего на войне. Мужа, актера Николая Дорохина, умершего в 48 лет.

Да и профессиональная судьба ее оказалась довольно грустной: для подавляющего большинства людей она сегодня - Алиса Витальевна из «Покровских ворот». И только. Спектакли, в которых она блистала, время как языком слизало вместе с их зрителями. А в кино были фильмы типа «Заговор обречённых» и «Серебристая пыль» (про зловещие планы империалистов и буржуазных ученых), наглухо забытые массовой аудиторией картины «Света далекой звезды» Ивана Пырьева или «Все остается людям» Георгия Натансона. Ну, еще «Герой нашего времени», «Доживем до понедельника», «Старшая сестра», но там она появлялась в эпизодах. Играла Анну Каренину, но не в «Анне Карениной», а в «Живом трупе» - не Аркадьевну, а Дмитриевну. (В «Карениной» Зархи она, впрочем, тоже снялась, в небольшой роли матери Вронского).

Народная артистка РСФСР Софья Пилявская и артист Борзунов А.А. в сцене из спектакля "Репетитор", 1978 год

Фото: фотохроника ТАСС..

Сергею Капкову, автору книги «Королевы второго плана», Пилявская говорила: «Другие картины я даже не помню! Недавно мне подарили фотографию из фильма «Выстрел в спину», а я и забыла, что там снималась…»

КАК ОНА УДАРИЛА ЛЕНИНА В ЖИВОТ

Так вышло, что Софья Станиславовна оказалась сибирячкой. На самом деле и папа, и мама были поляками, но папа страстно увлекался борьбой с самодержавием и идеями большевиков - за это и был сослан «на вечное поселение» в Красноярск, жена последовала за ним. Город ссыльные называли Ветропыльском, а улица, на которой жили Пилявские и их рожденные в Сибири дети, называлась красноречиво: Узенькая.

Потом мать с 11-месячной Софьей съездила в Польшу, чтобы там ее окрестить (она получила тройное католическое имя София Аделаида Антуанета). Потом, когда девочке было пять лет, исчез отец: накануне Февральской революции нелегально перебрался в Петроград. Вместе с новой подругой жизни Еленой, ставшей впоследствии его женой. Но с детьми он общался, заботился о них (а первая жена, тоже вскоре переехавшая в Питер с детьми, заботилась о Елене, когда та заболела - воистину, высокие отношения!)

Спектакль "Дядя Ваня" во МХАТ им. А.П. Чехова. Фото: Василий Егоров/ТАСС

После революции Станислав Пилявский стал видным человеком в победившей партии, уехал в Москву, жил в Кремле, маленькая Софья часто там бывала. Однажды «помчалась в столовую. С разбегу(...) попала кому-то головой в живот, получила шутливый подшлепник, что-то со смехом было сказано кем-то в ответ на мое «ой!»... Человек этот был Владимир Ильич». Потом она видела Ленина еще много раз.

А потом... «Я прикипела к театру в девять лет, - рассказывала Пилявская в интервью Капкову. - В 1920 году нашей семьей «уплотнили» квартиру солистов Большого театра. Их дочка Татьяна водила меня на оперы, балеты, и вскоре я совсем забросила учебу. Как меня переводили из класса в класс, не понимаю. Я занималась только театром и своими собственными постановками в школе». Она видела все репетиции Станиславского и не могла их забыть. В 16 лет, как только смогла, записалась в драматический класс. Правда, «в доме у нас обычно говорили по-польски, а раньше родители часто говорили между собой на французском. Брат и я тоже говорили по-польски, знали разговорную французскую речь, а по-русски говорили только вне дома. Я не выговаривала букву «л» и очень нажимала на шипящие «ч», «ш», «щ», произнося их жестко». И сестра Станиславского Зинаида Соколова сказала ей: «Сильный польский акцент почти не исправим, и на русской сцене вам вряд ли удастся быть»...

«Не помню, как добрела я домой. Там, наревевшись вдоволь, я заявила домашним, чтобы при мне не смели говорить по-польски. С тех пор я исключила для себя язык моих родителей». И ценой тяжелых ежедневных занятий за год вытравила акцент.

Софья Пилявская получает премию Московского благотворительного актерского фонда за беззаветное, долгое, преданное служение театру. Фото Владимира Мусаэльяна /ТАСС

«НЕ НАДО ПЫТАТЬСЯ НАЛИТЬ В СТАКАН ПОЛ-ЛИТРА»

А в театр Станиславский и Немирович-Данченко принимали ее лично, и про первый экзамен, у Станиславского, она говорила: «Я — действительно одна из его последних учениц. Он сам вызвал меня к себе. И вот ведь какие раньше были строгости: я даже не знала причины вызова, никто ничего не говорил. Я ему читала сорок пять минут! Эту пытку — умирать буду — не забуду!»

Станиславский потом спас ее, когда ее отца арестовали. Несколько дней его возили в поезде с другими заключенными возили вокруг Москвы, чтобы создалось ощущение, что везут на Север, потом доставили на Лубянку, пытались выбить показания, ничего не добившись, расстреляли - но об этом Софья тогда не знала: ей только сообщили, что отец получил «десять лет без права переписки» и что она теперь - дочь врага народа. В этом качестве она должна была распрощаться со МХАТом, но Станиславский в гневе заявил: «И что?.. Она же не враг народа?» И все равно, это было клеймо. Пилявская считала, что ее муж получил первый инфаркт в 33 года именно из-за стресса, из-за страха, что жену (да и его самого, как зятя врага народа) могут арестовать... Но он, разумеется, от нее не отрекся.

Во время войны и она, и он, много выступали на фронте, порой под бомбежками. (Муж с советскими войсками добрался до рейхстага и «вывернул сохранившуюся в кабинете Гитлера электрическую лампочку для того, чтобы ввинтить ее в уборной нашей квартиры - она, проклятая, не перегорала чуть ли не 20 лет»). Вообще, они были очень счастливы вдвоем, только длилось это недолго. Смерть Николая Дорохина наступила совершенно неожиданно, 31 декабря 1953 года, когда они с Софьей Станиславовной пришли отмечать Новый год к Книппер-Чеховой. Николай Иванович побелел в дверях квартиры, сказал «Мне плохо, валидол!» и через несколько секунд упал. Потом Пилявская вспоминала подробности этого страшного вечера: как муж попросил перед выходом из дома найти лакированные туфли, раздраженно сказав: «Ты их в гроб, что ли, бережешь?», как «заведенные мужем часы с боем остановились в момент его смерти – в тридцать две минуты двенадцатого»...

Замуж она так больше никогда и не вышла. Была еще более одинока, чем Алисе Витальевне - героиня, к которой она относилась весьма прохладно, как и к «Покровским воротам» в целом. (Любопытно, кстати, что Алиса Витальевна в одной сцене завороженно слушает по телевизору Ивана Козловского - а в реальности Пилявская с ним дружила, и точно так же завороженно слушала его исполнение пасхальной Заутрени в гостях у Ивана Москвина. Москвин, кстати, в тот вечер пел и «Я встретил вас...»)

Она говорила в интервью Сергею Капкову: «Ой, как я не люблю этот фильм! Миша Козаков висел на мне, как гиря, чтобы я сыграла эту тетку! Тоже оказался мальчик с умом. А все потому, что у меня было «высокое знакомство» - с Лапиным. Он был руководителем Гостелерадиофонда и другом Брежнева, и от него зависело - пустить это самое произведение на телевидение или нет. И прямо свет клином сошелся на мне! По совести говоря, я согласилась из меркантильных соображении . Мне надо было зарабатывать деньги, потому что не хотелось менять жизнь, менять привычки. Поэтому иногда я шла на компромиссы. Я не люблю «Покровские ворота», потому что считаю, что не надо пытаться налить в стакан пол-литра. А Миша всего туда намешал. И что получилось?..» И, тем не менее, Пилявская сделала все, что от нее зависело, чтобы Лапин разрешил «Покровские ворота», которые изначально не нравились никому.

В 1991 году она стала последней, кто получил звание народного артиста СССР - наряду с Аллой Пугачевой и Олегом Янковским. А вообще о ней писали, что «она старалась воспринимать жизнь радостно, хотя это давалось ей очень тяжело. В последние годы она жила от спектакля до спектакля – в этом был смысл ее жизни». Ее мучила старая травма (она повредила ногу в 1945 году в автокатастрофе в центре Москвы), ее, кажется, не очень устраивали происходящие со МХАТом метаморфозы... «В последние годы часто говорила, что в театре она одна – последняя из того старого МХАТа» - писал Евгений Конюхов, главный хранитель Музея МХАТ. 21 января 2000 года ее не стало. Одной из последних ее просьб стало уничтожить всю ее частную переписку, это сделала одна из ее студенток.