Как я была санитаркой в Чечне

(Продолжение. Начало в номерах за 12, 13, 15 мая)

В прошлых номерах мы рассказали, как Ярослава научилась мыть по 1500 квадратных метров пола в день и успокаивать бойцов, плачущих из-за гибели друзей. Научилась не бояться открытых ран и держать раненых за руку, чтобы им не было так больно. Она выяснила, что любовь в госпитале всегда несчаcтная, потому что встречаться с мужчинами медсестрам запрещено. Но байки про «бордель с санитарками» далеки от истины. В общем, наш спецкор стала «своей» в травматологическом отделении.

Запах ужаса и смех

Меня преследуют запахи. Даже во сне. Основных несколько.

Первый - ставший самым привычным - запах хлорки для мытья полов.

Второй - самый тревожный - запах спальников, в которых привозят раненых. Они пахнут костром, мужским потом и запекшейся кровью. Когда раненый остается на операции, санитарка должна забрать его вещи из реанимации. Берешь этот спальник и по бурым пятнам крови понимаешь, что ему оторвало. А потом идешь вниз в обнимку с ворохом этой пахучей камуфляжной ткани и загадываешь желание, чтобы ему повезло и отрезали ногу чуть ниже колена. Потому что так можно будет легко протез поставить. Я даже ступеньки считала с разных уровней. Если количество нечетное - то должно повезти.

А третий запах - самый страшный - запах перекисшей крови. Так пахнет из тазика в перевязочной. Вымоешь все, кровавые салфетки с пола соберешь и несешь все это в инвентарную. Там два бака для мусора. Один - для обычного, а второй - для «человеческого». Этот второй - тяжелый. В нем мокрая каша из бинтов, пропитанных кровью, и серых обрезков мертвой кожи. И оттуда запах страха вырывается просто клубами. Он вызывает ужас. Мне кажется, именно из-за него большинство животных так боятся трупов. Поэтому тазик из перевязочной я выносить не люблю и, когда открываю этот бак, задерживаю дыхание.

А в остальном к работе привыкла. Мытье «взлетки» - автоматом. Мои первые «ляльки», с которыми я нянчилась с самого начала, уже пришли в себя, «оперились» и вовсю заигрывают. Но все это очень невинно и скорее напоминает школьные перепалки.

- Вот почему сплю я на кровати один, а подушки у меня две? - невинно хлопая глазами, спрашивает меня боец.

- Это чтобы ты за время службы тренировался быть мужчиной. Обнимаешь ее и нежно шепчешь на ушко: «Спокойной ночи».

Под общий хохот покидаю палату.

А утром слышу, как Макс с переломом ноги донимает неискушенную сестричку-чеченку:

- Сегодня мне мой друг полночи спать не давал! Встал и смотрит на меня. Я говорю: «Чего смотришь? Все равно никого нет!» А он стоит и смотрит - спать мешает...

- Кто это был? Ну, фамилия друга?

Общий хохот всей гоп-компании.

- А ну быстро все ушли от поста, - еле сдерживая смех, выручает подругу санитарка Лена. - Макс, ты слышишь, что тебе сказано? Давай отсюда: ать-два... - И, глянув на костыли, задумчиво добавляет: - ...три-четыре.

Мальчишки не любят ходить на горшок...

Тяжелее всего бойцы переносят беспомощность. Верх беспомощности - ходить в туалет в утку. Порой уговорить невозможно.

Положили парня с вывихом плеча. Вставать категорически запрещено. Тяжелая травма. Не дай бог снова вывернется сустав! Весь коллектив медсестер его полчаса упрашивал в утку пописать. Все равно пошел в туалет. Потом снова вправляли, а это ох какая болезненная процедура. Но он лучше будет это терпеть, чем на горшок ходить!

Помню, как паренька с одной ампутированной ногой в туалет водила. Его всего сутки назад прооперировали, костыли еще не выдали. Слабый совсем, но уперся: «На судно не пойду». Я даже спорить не стала, только вздохнула и плечо подставила. Попрыгали.

Чтобы не смущать ребят, для похода в туалет «по-большому» их прямо на кроватях вывозят в санпропускник и оставляют с санитарками. Ставить судно - это тяжелая процедура и для санитарки, и для бойца. (Я понимаю, описание этой процедуры покажется излишне натуралистичным, но, поверьте, это неотъемлемая часть работы санитарки.)

Мы - вдвоем с Леськой. Сначала надо поставить судно, чтобы доделал дела, куда надо. Потом поменяем пеленку. Парнишка помогает нам изо всех сил: цепляется руками за перекладину над кроватью. Я пытаюсь приподнять беспомощную нижнюю часть его туловища, просунув руки ему под спину. Не получается. Слишком тяжело. Тогда я наклоняюсь, обхватываю его туловище руками и, прижав к груди, приподнимаю. Леська успевает просунуть судно. У меня позыв к тошноте. Но прилив ненависти к себе за это сильнее, и тошнота резко проходит. У парня вырывается стон. Любое прикосновение к культям - боль. Мне не противно, честное слово. Если в моей улыбке и есть что-то фальшивое, то это напускная веселость, за которой прячется бескрайняя жалость к нему.

По просьбе бойца мы выходим. Ждем минут пять. Леську отвлекли на какое-то другое дело. Ничего, справлюсь. Захожу.

- Ну что, все получилось?

- Да, только живот болит.

- Ну ничего, сейчас полегче будет. - Я беру салфетку и начинаю его мыть.

Неожиданный спазм, и порция кала выплескивается мне на перчатки. «Не смей морщиться! Не смей морщиться!» - бьется в висках. Мальчишка смотрит на меня испуганно. Он ищет в моих глазах неприязнь, брезгливость. И если найдет, ему будет очень-очень плохо. Но я спокойно обмываю руки и приободряюще ему улыбаюсь: «Молодец! Вот оно-то у тебя внутри и болело. Может, еще посидишь?»

...и дичают от промедола

А тяжелее всего устанавливать контакт с бойцами, обколотыми промедолом. Этот наркотик обезболивает и позволяет полностью забыть о ранении. Но от него мальчишки становятся дергаными, несговорчивыми, не слушаются.

Первый раз я с этим столкнулась, когда привезли Лешу с ранением гранатой. Срочник, из деревни в Тамбовской области. Служить осталось месяца два (везет нам на дембелей). Но домой к родителям-алкашам не хочет. Ранение по неопытности. Хотел отбросить упавшую у ног гранату с выдернутой чекой. А она взорвалась. На руке остался только мизинец. Половина лица, глаз посечены осколками и покрыты одной сплошной коркой загустевающей крови. Ухо залеплено кровавым сгустком, кажется, половину оторвало. И вот мы в санпропускнике вдвоем с Иркой пытаемся уговорить его залезть в ванну.

- Я два дня назад только мылся, все у меня нормально! - огрызается парень. - И вообще я сам помоюсь!

- Да куда ты сам? Ты ж себя не видишь и бинты на руке мочить нельзя, - досадует Ирка.

Мальчишка продолжает огрызаться.

- Это промедол, - тихонько обращается ко мне напарница. - Их в таком состоянии надо по рукам и ногам вязать. Справишься с ним? (Я согласно киваю.) Тогда я вещи его понесла.

Иринка выходит. А я сажусь рядом с ванной на кушетку и тихо-тихо начинаю уговаривать. Минут через десять сдался. Ноги он помыл сам, но раненую руку уже доверил мне. С культи в багровом набрякшем бинте не переставая капает кровь. Весь пол и ванна - будто в давленых вишнях.

Готовлюсь обмывать лицо.

- Глаз видит?

- Не очень.

- Ухо слышит?

- Не-а. Оно хоть целое?

- Сейчас посмотрим...

Знакомое щемление в сердце: «Миленький ты мой, и черт тебя дернул брать эту гранату!»

Очень аккуратно мокрой марлей начинаю отмачивать запекшуюся кровь. Постепенно отходит. Тереть нельзя - все лицо в мелких, рваных ранах от осколков. Один осколочек цепляется за марлю и звонко падает на пол. К уху просто прикладываю марлю и выжимаю воду. Через каждые пару секунд: «Тебе не больно?» Вдруг кусок окровавленной мочки отрывается и шлепается на дно ванны. Я вздрагиваю.

- Что это? - Леха поднимает склизкий комок.

Следом летит сгусток крови изнутри ушной раковины. Видимо, лопнула перепонка - контузия.

Вытираю бойца полотенцем. Вид кошмарный. Из промытых ран крупными бусинами выступает кровь. Некоторые скатываются по щекам. Глаз затек. От развороченной руки сильный, тяжелый запах. А сейчас ему еще в перевязочной достанется. Бедный мальчишка. Губы дрожат. Испугался, вот и буянил, а сейчас присмирел. Все-таки искренняя забота сильнее промедола.

«Пусть он безногий. Мы ему любую жену украдем!»

Смотрю на ампутантов и с грустью думаю, что у них, видимо, никогда не будет детей и даже жены.

- Мы ему любую девушку украдем, на какую только пальцем покажет, - видимо, почувствовав мои мысли, говорит ходячий чеченец про молоденького чеченского парнишку с ампутированными ногами.

Я выхожу из палаты под впечатлением и наконец пристаю к медсестричке-чеченке:

- Рина, а если девушку украдут, а ей жених не понравился, она может уйти?

- Да. Но ее даже родные братья уважать не будут, и замуж никто не возьмет - она же пользованная.

- А если бы тебя украли, а муж безногим оказался и тебе бы не понравился, ты бы ушла?

- Нет.

Ну хорошо, значит, у этого парня, может, еще жизнь сложится. Правда, за счет счастья какой-то девушки... Но у наших-то русских ампутантов шансов почти нет. А их вон сколько! Жалко мальчишек. Кому они нужны теперь, беспомощные да еще со своими нищими родителями и прописками в деревнях-селах. Ведь именно такие сюда в подавляющем большинстве случаев попадают. Ни одного из Москвы или Питера по крайней мере я не видела.

Я изо всех сил старалась найти счастливые случаи, как санитарка полюбила мальчика без ног и уехала с ним на край света. Все рассказывают такие истории. Но никто лично не знает их участников. И на мой вопрос: «А ты смогла бы за тяжелого инвалида замуж выйти?» - все девчонки отвечают отрицательно. А Аня историю вспомнила:

- Иду как-то мимо кроватей, а там боец лежит: все ампутировано, одна рука и один глаз. И вот он меня этой рукой за подол халата хватает, смотрит этим одним глазом и весело спрашивает: «Девушка, как вас зовут?» Мне тогда плохо стало. Такие заигрывания - это страшно.

БУДУЩЕЕ РАНЕНЫХ

Лечение в госпитале на уровне. Медикаментов вроде хватает. Тяжело становится потом, когда совсем еще юный безногий парнишка попадает домой, где ему назначают инвалидность и мизерную пенсию. Размер ее зависит от тяжести ранения, региона, в котором живет боец, и его звания.

Например, офицерские пенсии измеряются десятками тысяч рублей. Но большинство раненых в госпитале - рядовые солдаты. Редко встретишь звание выше старшины.

Пример московских пенсий для рядовых:3-я группа инвалидности (ампутировано полноги) - около двух тысяч в месяц;2-я (одна нога) - примерно 2500;1-я (обе ноги) - 3000, может, чуть больше.В регионах и того меньше. А ведь большинство служащих в Чечне именно из глубинки.

Окончание следует в номере за 19 мая. Из пятой части вы узнаете: когда бойцы-ампутанты понимают, что лучше бы им было умереть; почему невозможно остановить жестокости «дедовщины» даже в госпитале; и что же это такое - жизнь на войне.

(Имена медсестер и бойцов изменены из этических соображений.)

Ярослава Танькова готова ответить на любые ваши вопросы. http://www.kp.ru/tankovaonline/