«Белорусом и Кортесом я стал в 20 лет»
Первые двадцать лет своей жизни он даже не задумывался о существовании страны под названием Белоруссия. Но прожил здесь ровно полвека. Сегодня его чествуют как белорусского композитора, народного артиста Беларуси. Для него родными на всю жизнь остались два языка - русский и испанский, он до сих пор говорит с легким акцентом. Но сегодняшний юбилейный концерт, посвященный 70-летию, откроется ораторией на стихи любимого поэта Янки Купалы.
- Сергей Альбертович, почему ваша семья приехала в 1955 году из Аргентины в Минск? Ведь белорусских корней у вас нет?
- Совсем нет. Моя мама и ее родители были русскими. Дед из Москвы, а бабушка - из Питера.
- Почему же Минск?
- Потому что, когда встал вопрос о том, куда мы хотим поехать, сказали - всюду, кроме Москвы и Питера. Тогда дед написал: куда сочтете нужным нас послать... Так мы оказались в Минске.
- А как ваши родные оказались в Аргентине?
- Это длиннющая история. Дед с бабушкой бежали в 21-м году, когда моей маме было только 10 лет. Дед был бывшим офицером Семеновского полка, когда начался красный террор в Питере, деда предупредили о том, что завтра придут за ним. Он посадил дочку на санки, бабушка взяла только ноты (она была певицей), и они пешком перешли Финский залив. Так началась их очень длительная эмигрантская жизнь, которая закончилась в Аргентине. Дед был там представителем «Фиата», а когда Муссолини пришел к власти, стал журналистом. Потом семья переехала в Чили. Маме было лет 16, когда она вышла замуж за моего отца Кортеса Альберто. Когда мне было полтора года, у родителей произошел разрыв. Я так и не знаю его причину. Родители мамы увезли нас (четверо детей) в Аргентину, а отец вернулся из командировки и никого не нашел. Маме тогда было 25 лет.
- Чили, Аргентина... Это ведь католические страны со строгими нравами.
- А я ведь дважды крещеный. Отец нас всех крестил в католицизм. Потом приехала бабушка и перекрестила в православие. Моя сестра была Сильвией, стала Серафимой, но в документах у нее до сих пор Сильвия.
Мамы моей давно нет, она умерла в 89 лет. А сестра Сильвия-Серафима очень хотела узнать, кем был наш отец. Через Женю, сестру, которая осталась в Аргентине, нашли семью Кортесов. Просто по телефонной книге. Так я в свои 68 лет впервые увидел фотографию отца. А он узнал о том, что мы в Советском Союзе случайно, когда во времена пиночетовского режима поймал «Голос Москвы», где передали о том, что в Большом театре исполнялась опера Сергея Кортеса «Джордано Бруно». Отец умер, когда ему тоже было 89 лет.
- Какой язык для вас был родным?
- Испанский, ведь я уехал из Аргентины в 20 лет. И, конечно, русский, ведь на нем мы говорили дома.
- Но у вас до сих пор остается акцент.
- Да, сейчас уже меньше, но я сам слышу...
- Как семья решила уехать из Аргентины?
- Не уехать, а вернуться. Начавшаяся война расколола эмиграцию. Дед был журналистом, издавал журнал «Русская земля», «Русская голгофа». Аргентина, хоть и была нейтральной страной, поддерживала гитлеровскую коалицию. А Америка, Англия пытались доносить информацию. Поэтому ежедневно в радиоэфире через Уругвай появлялся полковник Х, который рассказывал о том, что происходит на фронтах. Только после войны стало известно, что полковником Х был мой дед. Он был очень известной личностью, председателем Славянского комитета, не был коммунистом, но, конечно, просоветским человеком. Когда в Аргентине открылось советское посольство, он сразу стал сотрудничать с ним. Семья сразу подала документы на возвращение. Шел 48-й год. Потом мы узнали, что наши документы лежали в столе у консула до 1953 года. Они просто нас спасли... Письмо с разрешением вернуться нам подписывал Ворошилов.
- А музыкой вы начали занимать еще в Аргентине?
- Да, правда, поздно - в 13 лет. Но в 16 уже играл с оркестром по радио, у меня даже программка сохранилась. Тогда меня все знали как Сергея Шостаковского - по фамилии деда. Кортесом я стал уже в Минске.
- В 1955 году, когда вы вернулись, вам было...
- Ровно двадцать лет.
- Если откровенно говорить, вы, ваша семья сразу пожалели, что вернулись?
- Вообще не пожалели. Я получил очень много здесь, стал композитором. Белорусским композитором. У меня появилось сразу множество друзей. С будущей женой, с которой мы прожили 46 лет, я познакомился на 26-й день после приезда.
- Неужели, даже шока не пережили, приехав из солнечной яркой страны?
- Куда большим шоком был 89-й год, когда я приехал в Аргентину впервые после отъезда. Я как бы вернулся в молодость, увидел, какой огромный шаг сделала Аргентина, встретился со своими друзьями. Я был шокирован: думал, потерял ли я что-то в жизни или нашел.
Но я ни о чем не жалею. Ведь я стал композитором, мои сочинения поставлены на сцене, я всегда жил бурной творческой жизнью. И самое главное, что латиноамериканская культура, славянская и европейская одинаково мне близки. Недавно меня шокировал вопрос одного журналиста, который спросил: «А вы себя чувствуете белорусским композитором?» А каким еще я могу быть композитором? Ведь я всего добился здесь. Я очень люблю стихи Купалы, с которых начинается моя оратория: «За ўсе, што сёння маю, што даў мне мой народ, за кут у родным краю, за хлеб-соль без забот, я адплаціў народу, чым моц мая магла...» Я считаю эти слова исповедью любого художника. Кстати, этой ораторией откроется мой юбилейный концерт. А когда была ее премьера, это были 70-е годы, меня вызывали ЦК партии и спрашивали, откуда я взял эти стихи. Мне сказали: «Вы знаете, у Купалы было много неоднозначных сочинений...» Пришлось приносить шеститомник и показывать все стихи, которые вошли в ораторию.
- А сложно было утвердиться на композиторском поприще «чужаку»?
- Да нет, всем было интересно и забавно. По отношению ко мне была фраза в высших кругах: Кортес не понимает нашей действительности. Это всех как-то успокаивало.
- А в комсомол вы вступили?
- Да-да. Я всегда был общественником. Еще в Аргентине. Своей будущей жене я даже фотографию подписал: «Оле в самый счастливый день моей жизни - день вступления в комсомол». Я и в партию вступил. Когда стал руководителем музыкальной части купаловского театра, мне было сказано, что раз я руководитель, должен вступить в партию. Для меня это было очень почетно. Самой большой гордостью было получить рекомендации от Рахленко и Броварской. Тут тоже не обошлось без анекдота. Нужно было проходить комиссии старых большевиков, которые меня спрашивали, почему я не вступил в партию в Чили? В полтора-то года…
Прозревать я начал, когда случилась Пражская весна. И окончательно все понял, когда начался Афганистан. Я тогда написал оперу «Матушка Кураж», ее не разрешили ставить в Беларуси именно как антивоенное произведение. Она была поставлена в Каунасе, Кишиневе, а у нас гораздо позже в оперной студии консерватории.
- Все эти годы вы поддерживали отношения с сестрой, оставшейся в Аргентине?
- Конечно. Правда, было непросто. Муж Жени был вторым секретарем компартии Аргентины, они жили в подполье. Когда началась перестройка, он поддержал Горбачева. И его выгнали из партии. На старости лет он остался без работы, стажа, пенсии. Сестра говорит: а я-то всю жизнь отдала на переводы статьей Суслова... Сейчас мы переписываемся по электронной почте, так что если два дня нет писем, начинаем волноваться.
- Шесть лет вы возглавляли оперный театр.
- Когда я пришел в театр, интереса к нему со стороны публики не было практически никакого. На премьере «Магдалены» Прокофьева, которая вообще ставилась впервые, в зале я насчитал 22 человека в зале. Поэтому я счастлив, что нам удалось добиться 98 процентов заполняемости зала.
- Гастролировать оперная труппа стала тоже при вас?
Я пришел в такое время, когда стало возможным выезжать за границу без разрешения Москвы. Не скрываю, что многих импресарио привлекало то, что это дешевая рабочая сила. Но для пропаганды белорусского искусства, я думаю, мы сделали немало. Один месяц в бразильском Манау в центре Амазонки чего стоит. Когда-то этот город был центром каучука, тогда там построили роскошный оперный театр специально под Ла Скала. Там пел Карузо, танцевала Павлова. Потом англичане выкрали каучуковые семена. И Манау постепенно угас. Когда мы приехали, театр был закрыт уже сто лет. Его уже термиты начали есть. Белорусская опера была второй после открытия.
Это был очень интересный кусок жизни, но не последний. Я просто перевернул страницу. Сейчас я пишу музыку, преподаю в консерватории.
- А есть ваши сочинения в репертуаре театра?
- По-моему, раз в два года исполняется «Юбилей». Жалко «Визит дамы» - очень оригинальная постановка была.
- А испанский язык не забыли?
- Ну что вы. Родной язык не забывается.