Как начфукс с кнутом пел на облучке

Огромный, как сборочный цех, кабинет Скурятина еле вмещал стол для совещаний - такой длинный, что с него вполне мог, разогнавшись, взлететь небольшой прогулочный самолет. Сам Эдуард Степанович сидел в высоком кожаном кресле у дальней стены, опустив кулаки на идеально чистую, ничем не омраченную полированную поверхность. Лишь бронзовый бюст Есенина стоял на столе, да еще полдюжины дистанционных пультов были аккуратно разложены по ранжиру. Прямо за креслом висела большая цветная фотография: президент, одетый в трехцветный туристический комбинезон, радостно изумленный, неловко тащит из водяной пыли на выгнувшемся спиннинге здоровенного, готового сорваться лосося. А глава ФУКСа в таком же государственном комбинезоне, откуда-то сбоку просовывает сачок, при этом его лицо странным образом одновременно сочетает в себе досаду на неопытность законно избранного рыболова с иерархическим почтением.

Однако фотографический Скурятин-рыболов совсем не походил на Эдуарда Степановича, сурово сидящего на посту. На руководителе Управления конституционной стабильностью был просторный темно-синий со сдержанным переливом костюм, белоснежная сорочка и голубой шелковый галстук со скромными диоровскими колечками. В петлице серебрился маленький двуглавый орел, держащий в когтях золотую клюшку для хоккея на траве. Лицо у чиновника было бровастое, обвисшее, как у породистой собаки, и апоплексически красное. Казалось, он только что наорал на кого-то, опасно багровея, и теперь успокаивался, поглаживая свой седой генеральский ежик. Возможно, именно так и случилось: Скурятин смотрел не на депутацию, скромно остановившуюся сразу за порогом, а на гербовой телефон, причем смотрел с ненавистью, видимо, договаривая мысленно то, что не решился доверить правительственной связи. Четверо вошедших почтительно ждали, когда их заметят. Наконец начфукс безмолвно выговорил «вертушке» все наболевшее и медленно перевел строгий взгляд на робких посетителей.

- Проходите, присаживайтесь!

Трое сели, а Дадакин остался стоять, по-официантски изогнувшись в стане, вынув из кармана золотую авторучку и маленький еженедельник в голубом переплете, - точно готовился принять заказ.

- Ну, а вы как сыграли вчера? - угрюмо спросил Скурятин у хорошего человека.

- Нормально сыграли… - деликатно уклонился тот от прямого ответа.

- Сам сколько забил?

- Шесть.

- А ты?

- Три.

- Молодец! А мои х…..ы вчера п……и, как последние м…….ы! - чистосердечно выругался Эдуард Степанович. - Надо что-то делать! Это ж прямой плевок в морду российскому спорту! Дадакин, сколько стоит этот бульбаш, который вчера два гола нам в….л?

Помощник чиркнул что-то в еженедельнике, обошел кресло шефа сзади и, склонившись с аппаратной гибкостью, показал ему написанное.

- Дороговато, - крякнул Скурятин. - Но брать надо. Звони Канторидзе!

- Но ведь… - Дадакин покосился на депутацию, - дело по «Русской нефти» закрыто.

- Как закрыто?

- Так получилось.

- Открыть! - начал снова багроветь президент хоккея на траве. - Ишь ты! Как нашу нефть задарма качать и в Куршавель б….й таскать, они первые, а как русскому спорту помочь, не дозовешься. Открыть дело!

- Понял.

- Ничего ты не понял! А ну, покажи свои «котлы»! Нет, ты не мне – ты им покажи!

Дадакин покорно продемонстрировал свои роскошные часы.

- Видели? «Картье»! Теперь посмотрите на мои! - он резким движением, мелькнув бриллиантовой запонкой, выпростал волосатое запястье из белоснежной манжеты, - «Победа». Первый часовой завод. 40-го года выпуска. Отец всю войну с ними прошел, рейхстаг с ними брал, целину поднимал и мне оставил. Идут! Послушайте! Ну!

Каждый с покорным умилением приблизил ухо к стареньким облезлым часикам на старинном ремешке с портретиком Гагарина, заключенным в прозрачную линзочку. Ловя стрекот заслуженного механизма, Кокотов случайно поймал мучительный взгляд Жарынина, который изнывал от идиотизма происходящего, усиленного похмельной немочью.

- Тикают! – благоговейно шепнул хороший человек.

- Власть должна думать не о себе, а о государстве! - значительно молвил начфукс. - Иначе, Дадакин, выковыряет нас народ из кресел вилами! Понял?

- Понял, Эдуард Степанович,- помощник низко, как двоечник, опустил голову, отстегнул золотой браслет и, конфузясь, спрятал «Картье» в карман.

- То-то! И чтоб я этих часов больше не видел! - Скурятин пристукнул кулаком по столу и повернулся к депутации. – Ну, а у вас что?

- Беда, Эдуард Вакулович, - голосом черного вестника взвыл Жарынин. - Беда! Гибнет в руках рейдеров «Ипокренино»! Эта гавань чудесных талантов, всю жизнь бороздивших океан вдохновения…

- Обождите! Какая пристань? – нахмурился Скурятин. – Часы ваши покажите! Та-ак! Нормально. Нормально. А вам, - начфукс исподлобья глянул на Кокотова. – можно бы и поскромнее!

- Виноват, - промямлил писатель, сознавая, что позорно провалил задание Натальи Павловны.

- Володя, ты кого ко мне привел?

- Это, Эдуард Степанович, мои друзья: знаменитый режиссер Жарынин и э-э… видный писатель Кокотов…

- Кокотов? А ты Кокотову, который проходил по делу «Велес-банка», не родственничек?

- У того фамилия «Крокотов» - виновато поправил Дадакин.

- Да верно! Молодец, Володя, что привел! Знаешь: люблю творцов. Сам, как говорится, далеко не чужд… - Скурятин пожал гостям руки, усадил их и сам сел, явно чего-то ожидая. - Ну, что там у вас?

- Беда, Эдуард Степанович… - снова начал Жарынин, сгустив трагизм голоса до апокалиптического гула. – Большая беда! Гавань талантов…

- Ясное дело - беда! - с неудовольствием оборвал начфукс . - Ко мне с радостью не ходят…

Он посмотрел на депутацию с тем выражением, какое бывает у серьезных мужчин, если поутру жена, неприбранная, сонная, в бигуди, противным голосом требует немедленно починить туалетный бачок, подтекающий уже полгода. Вова из Коврова незаметно нарисовал пальцем в воздухе круг, напоминая режиссеру про диск. Но Дмитрий Антонович, после двух заполошных фальстартов сникший от естественного изнеможения организма, утратил всякую бдительность. Кокотов с огорчением подумал, что переупотребление алкоголя способно выбить из формы даже такого мастера человеческого общения, как Жарынин. А тут еще, точно специально, из замшевой куртки грянул «Полет валькирий». Скурятин окаменел. Хороший человек зажмурился в отчаянье, а Дадакин посмотрел на режиссера, словно на серийного самоубийцу. Режиссер, сунув руку в карман, попытался на ощупь выключить телефон, но не тут-то было: по кабинету неслась победная музыка крылатых дев. Бедный игровод наморщил лысину, побагровел, пошел пятнами, но мобильник не умолкал. В такие минуты невольно заподозришь, что все эти технические штучки давно уж обзавелись электронными извилинами и мелко мстят человечеству за потребительское к ним отношение. Писодей понял: положение надо спасать и, преодолевая природную робость, исключительно ради Натальи Павловны, спросил хриплым от волнения голосом:

- Эдуард Степанович, мне, конечно, страшно неловко, но другого случая просто не будет…

- Что такое!? - начфукс с недоверием уставился на писателя, опасаясь очередного взвыва про пристань талантов.

- Где, где можно достать ваш последний диск? В магазинах нет, я спрашивал… - взмолился автор «Сумерек экстаза» и сжался в ожидании ответа.

Жарынин, заткнувший, наконец, валькирий, выразил лицом такое изумление, будто заговорил не его соавтор, а бюст Есенина на столе. Обиженная физиономия Скурятина просветлела, заинтересовалась жизнью и задышала той нежной отзывчивостью, какая случается у солидных мужчин, когда юная, свежая, прибранная любовница заводит за ужином речь о новой шубке.

- И не достанете! - ответил он. - А предпоследний диск у вас есть?

- С русскими народными! - восторженно ввернул хороший человек.

- Нет. Но я много слышал… у знакомых, - соврал Кокотов. - Фантастика!

- А что же особенно понравилось?

Писодей, поняв, что влип, незаметно глянул на Мохнача, а тот, сознавая трагизм ситуации, произвел руками по полированной поверхности некое равнинное движение. У писателя было всего несколько секунд, чтобы сообразить: или «Степь да степь…», или «Среди долины ровныя…» Надо решаться… Пауза неприлично затягивалась.

- «Степь да степь..»! - бухнул он, как прыгнул в прорубь, и угадал.

- Соображаешь! – тепло кивнул начфукс. - Хочешь послушать?

- Конечно! Господи ты, Боже мой! – вскричали все, включая Дадакина, но исключая Жарынина, сникшего от своей непростительной оплошности и критического падения содержания алкоголя в крови.

- Ну, да ла-адно уж… - Скурятин взял со стола и сдавил один из пультиков.

Автоматически закрылись плотные шторы на окнах, в кабинете стало полутемно. Второй пультик отодвинул деревянную панель и обнажил огромный плазменный монитор. Третий включил видеомагнитофон, и на экране появилась волнуемая ветром степь, ковыли, высокое синее небо, задумчивые скифские каменные бабы… А посреди всего этого раздолья вдруг обнаружился большой симфонический оркестр с инструментами и пюпитрами, словно велением джина принесенный сюда из ямы Большого театра. Всемирно известный дирижер, чьи гастроли расписаны на пять лет вперед, церемонно пожал руку первой скрипке, сделал свирепое лицо, затем женственно махнул палочкой - и со всех углов обширного кабинета полилась знаменитая мелодия. В кадр въехал расписной возок, запряженный тройкой вороных. На облучке в синем армяке, сидел начфукс, подпоясанный красным кушаком, и похлестывал кнутом по алому сафьяновому сапожку. Из-под мерлушковой шапки выбивались золотые есенинские кудри. Мгновенье - и он запел неприкаянным природным баском, который так хорош бывает в разгар застолья:

Степь да степь кругом.

Путь далек лежит…

В той степи глухой

Замерзал ямщик…

ххх

…Допел ямщик Скурятин, бросил голову на грудь и возок медленно выехал из кадра. Проводив его уважительным взглядом, дирижер еще несколько раз взмахнул палочкой, а затем ласковым движением, словно усыпил умолкающий оркестр, который в следующую минуту растаял в воздухе. Осталась лишь степь с перекатами ковылей, да забытый, трепетный лист партитуры у подножья каменной бабы, скрестившей руки на животе.

- Еще, еще! - воскликнул хороший человек, захлопав в ладоши.

- Карузо! – ляпнул Кокотов и тут же сообразил, что итальянец был тенором.

- Чего тебе еще? – очнувшись, ласково спросил начфукс.

- «Средь шумного бала»!

- Губа-то не дура! – Скурятин нажал кнопку пультика.

На экране возник знаменитый Колонный зал, где роскошествовал великосветский бал. Высоко на ажурном балконе гремел оркестрик во главе с капельдинером, извивавшемся всем телом и размахивавшего смычком. Военные в парадной форме и статские в птичьих фраках кружили голоплечих, пышнокудрых дам с таким заученным изяществом, что было очевидно: все они профессиональные танцоры. Меж летающих пар неторопливо скитался кудлатый с начесанными бачками Скурятин, затянутый в белые лосины и красный гусарский мундир с ментиком. Он безуспешно выслеживал таинственную даму в игривом маскарадном костюме, которая, лукаво улыбаясь и закрываясь маской на палочке, пряталась от него, перебегая между колоннами. Могучий горельеф бюста и улыбчивое излишество губ выдавали в незнакомке Тамару Николаевну. Отчаявшись настичь лукавую скрытницу, Эдуард Степанович присел на оттоманку, устроил между колен генеральский живот и запел:

Средь шумного бала, случайно

В тревоге людской суеты

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты…

Дадакин слушал, изнемогая от наслажденья. Хороший человек, зажмурившись, мучительными движениями бровей переживал нежную печаль великого романса. Кокотов млел, вспоминая о том, что он герой первый эротических фантазий Обояровой. Однако, заметив неуместную самоустраненность соавтора, он склонился к Жарынину и беззвучно шепнул:

- Оправьте лицо!

И тот, как ни странно, повиновался. Слушая романс, Андрей Львович, возможно, из-за необычности исполнения отметил одну странность стихов, которая прежде от него ускользала:

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь…

Ишь, ты - какой оригинал! Он, видите ли, прилечь ночью любит! А мы, грешные, значит, стоя спим, как лошади? Тут романс закончился, маска, мелькнув задом, едва вместившимся в кринолин, окончательно скрылась за колоннами, а гусар Скурятин, обхватив руками кудрявый парик, так и остался на оттоманке в лирической безысходности…

ххх

… «Сколько же стоит такая забава?» - мысленно ужаснулся автор «Роковой взаимности», разглядывая диск и умственно прикидывая: большой симфонический оркестр в степи, великий дирижер за пультом, аренда Колонного зала, кордебалетная массовка, телезвезда за бортом настоящего струга, плывущего по Волге-матушке… И это ведь еще не считая костюмов, декораций, грима, телекамер, транспортных расходов, постановки, монтажа, качественной звукозаписи, цифровой обработки, изготовления дисков… Боже, это же миллионы! Перехватив недужный взгляд соавтора, писатель понял, что и Жарынин думает о том же самом, но в гораздо более отчетливых выражениях.

- Одно плохо! - скорбно заметил начфукс. - Не люблю я это слово нерусское «клип». Будто «кляп» или «клоп» какой выходит…

- А если «очепение»? - вдруг предложил игровод в надежде на реабилитацию..

- Какое еще «очепение»? - ворчливо переспросил Скурятин.

- Пение для очей! - неловко разъяснил режиссер, чувствуя, что промахнулся, как Акелла, да и вообще сегодня не его день.

- Нет, уж пусть остается клип, пока ничего получше не придумают. Так что там у вас? - спросил начфукс – и его лицо вдруг стало добрым и внимательным, как у платного доктора.

- Ибрагимбыков! Рейдер! Ипокренино - детище Горького в опасности! - с телеграфным трагизмом отбил Жарынин, обойдясь без «большой беды» и «гавани талантов». - Незаконная скупка акций! Двадцать народных артистов, одиннадцать народных художников…

- Разберемся! – перебил, посуровев, Скурятин. – Дадакин, есть у нас что-нибудь на этого Ибрагимбыкова?

- Найдем! - Помощник что-то записал в голубую книжицу.

- Ишь ты – Ибрагимбыков! – побагровел начфукс.

- Ибрагимбыков, - подтвердили Мохнач и Жарынин, а Кокотов, согласно инструкции, кивнул.

- Не русский, что ли?

Ответом ему было политкорректное молчание, означавшее примерно следующее: «А разве ж настоящий коренной русский человек способен выгнать заслуженных стариков на улицу? Нет, на такое способна лишь какая-нибудь инородческая сволочь!»

- А не он ли на днях у Имоверова выступал? - уточнил Дадакин.

- Он! – побагровев, подтвердил Жарынин. - Но это чистая ложь! Эфир куплен! Готовилась совсем другая передача!

- У Имоверова, говоришь? - усмехнулся Скурятин. - Да ведь он же пидор, твой Имоверов!

Ответом ему было еще более политкорректное молчание, означавшее примерно следующее: «Да разве ж настоящий человек с нормальной сексуальной ориентацией способен на такую подлость? Не-ет, на такое способны только гадкие пидоры и прочие извращенцы!»

- Ты вот что, Дадакин, - приказал начфукс, - изучи вопрос и доложи мне эдак… - он полистал настольный календарь, - в следующую среду!…

ххх

...Андрей Львович понял: если он сейчас не одолеет в себе эту леденящую метафизическую робость, которая всегда овладевала им в начальственных кабинетах, то навсегда погибнет в глазах Натальи Павловны.

- Эдуард Степанович, есть еще один вопросик!

- Еще? - начал скучнеть начфукс, но, видимо, вспомнив, что именно Кокотов завел речь о диске, смягчился: - Что еще за вопросик?

- Маленький! Понимаете, моя родственница… сестра… разводится… А муж… бывший… незаконные махинации с общей недвижимостью … Она бедствует, подала заявление в Краснопролетарскую межрайонную прокуратуру. А там, понимаете, как-то странно не хотят возбуждать дело!

- Знаем мы эти странности! - Скурятин нажал кнопку. - Том, соедини-ка меня с Осламчеевым, - дожидаясь отзыва, он глянул на почтительно стоявших просителей и нахмурился. - Вот ведь мужик пошел! Ну, бросил бабу, все бывает, кинь ей на жизнь, не жадись! Хуже педерастов, ей богу! – тут на пульте замигала красная лампочка. - Это кто? Дармидян? А где Осламчеев? Ясно. Ты, вот что, Гамлет Отеллович, разберись-ка с Краснопролетарской прокуратурой!